ЧЕ БУРАШКА

© Ящерка Кат

"Наверное, ты будешь смеяться...
Бесспорно, это ведь так глупо. То, что я решил написать тебе письмо. Я - ТЕБЕ. Глупо, даже не потому, что мы видимся десять раз на дню. Не потому, что и ты, и я уже давно вышли из того возраста, когда, чтобы объясниться о сокровенном, пишут друг другу письма. Давно... лет тридцать-сорок назад уже. Глупо даже не потому, что ты - мой командир, мой вождь и мой бог, а я - твоя правая рука. В конце концов, я мог бы... нет, мне даже следовало бы все доложить тебе... Пусть даже не доложить - рассказать, или ты зря зовешь меня другом? Зовешь меня другом, впиваясь черным тычинками своих зрачков в мою душу...
Я никогда не предал бы тебя. Ты это знаешь. Знаешь, лучше, чем кто бы то ни было.
Мне было всего 25, когда я попал в твой экипаж. Самовыродок, как шептались у меня за спиной. Но ты улыбнулся, посмотрев на меня. Улыбнулся своей мудрой и жизнерадостной улыбкой, и я сам отдал тебе душу. Я служил с тобой и служил тебе, мой Командоре. Ты был моей Родиной. Ты моя единственная Родина и по сей день.
И когда случился весь этот скандал с Алехандро... Алехандро, моим младшим братом и единственным родственником по крови. Алехандро, который был совсем малышом, когда под Бафрой погибли наши родители, и неожиданно стал для меня сыном - сыном шестнадцатилетнего отца.
Не было ничего такого, чего бы я ни сделал для Алехандро. Не было ничего такого, чего бы я ни делал для него. Я так гордился им, когда он сказал, что решил пойти по моим стопам. Я так гордился им и так любил его, что оказался достаточно слеп...
И он предал нас. Штабная крыса, он продавал государственные тайны всем, кто был согласен ему платить. Дрянь. Он предал Дом, предал флот, предал все, чему я его учил. Предал МЕНЯ.
Я был потрясен тогда. Будто землю вырвали у меня из-под ног. Я плохо помню эти дни. Помню только, что меня хотели снять с поста старшего дисциплинарного офицера судна, и я не возражал, понимая, что такого пятна на нашем безродном имени как то, что поставил Алехандро, не смыть уже ничем. Понимал, что брат предателя не может отвечать за надежность экипажа, за внутреннюю безопасность. По меньшей мере, в виду прошлых заслуг и отсутствия нареканий, мне позволили взять самоотвод.
Тем более, что именно наш корабль должен был доставить арестованных по делу об утечке секретной информации к месту казни.
Я все понимал.
Но ты отказал мне в самоотводе. Не знаю уж, что ты втер жирным чинам из центрального командования, может быть просто посмотрел на них своими хищными и веселыми глазами, но я остался на корабле.
Командоре, прошло столько лет, но я до сих пор помню тепло твоей руки на моем плече. Ты поверил в меня, когда никто не верил, и сделал меня твоим навсегда.
Что было потом, ты знаешь.
Я лично присутствовал при допросах арестантов. Лично наблюдал пытки. Все двадцать восемь дней, что продолжалось дознание, я крепко держал себя в руках. В сущности, это и дознанием даже не было. Их ведь взяли с поличным, и все, что было возможно, из них уже выбили в Центре. То, что происходило на корабле, было простой разрядкой патриотически настроенного персонала. Ни ты, ни я не стали бы отказывать ребятам в праве сорвать зло на этих сволочах, так легко торговавших нашей верой и нашими жизнями.
Помню эти тени удивления в твоем неизменно смешливом взоре, когда ты смотрел на меня в то время, как у нас на глазах среди прочих насиловали Алехандро. Я был невозмутим, скажешь, нет? Возможно, я даже улыбался.
Двадцать восемь дней из положенных пятидесяти дней полета...
И на двадцать восьмую ночь я пришел к нему сам.
Но не затем, зачем ты, наверное, сейчас думаешь.
Хоть он и был прекрасен. По-прежнему прекрасен, несмотря на все бесчисленные следы побоев, оставленные нами на его теле. Несмотря на грязные спутанные волосы и разбитое в кровавую лепешку лицо. Он был прекрасен, потому что до сих пор мог улыбаться.
Улыбаться мне.
И тогда я впервые в жизни поднял руку на моего младшего брата, и хватит ли у меня слов, чтобы описать, как сладка была его боль на костяшках моих пальцев.
Я бил его долго, бил его страшно, не боясь запачкать свою темную форму. Я бил его за всю ту порочную низкую любовь к нему, которую так никогда и не позволил себе воплотить в жизнь, за все мое задушенное желание, которое щедро воплощали теперь в жизнь все, кто хотел. За всю мою заботу, нежность и гордость за него, в одно мгновение утратившие всякий смысл, всякое право на существование.
Я бил его потому, что несмотря ни на что до сих пор любил его... и до сих пор желал.
Даже такого.
Моего братика. Моего Алехандро.
Но я так и не коснулся его иным образом, кроме как для того, чтобы ударить.
И когда я отступил от него, он только растянул свои разбитые губы в сияющей улыбке и бросил мне с пола, насмешливо и дико:
- Пес.
Сначала мне показалось, что я не понял слова, которое он сказал, но следующая его фраза меня просто добила:
- Но какой страстный, мой Микеле.
За это я ударил его ногой в лицо. Кованной рифленой подошвой ломая его тонкий горбатый нос, давя и сминая пленительно прекрасные для меня черты, губы, глаза, и чтобы пурпур крови замарал эту безупречную оливковую кожу.
Не удивляйся, зачем я рассказываю тебе все это сейчас.
Я думал, я никогда не забуду, но с годами воспоминания начинают стираться, превращаясь в единую кашу, мутную смесь эмоций: стыда, удовольствия, боли. И все же нет ничего, что не стирало бы время.
Теперь же я просто пытаюсь объяснить тебе, как все это произошло, с чего все началось...
После той нашей встречи, я действовал словно во сне. Я четко знал, что надо говорить и что делать, и в то же время едва ли понимал, что я творю. У меня не было ни минуты, чтобы остановиться и осмыслить свои действия. Но даже если бы и было, полагаю, я не изменил бы принятого решения.
Увы, я слишком хорошо знал настроения в экипаже, знал слабости всех и вся, знал, как я могу спасти Алехандро. Человеческая жадность воистину всегда была одним из самых позорных грехов нашего вида. Мне даже не надо было лично встречаться с теми людьми, которых я подкупил, чтобы устроить Алехандро и его людям побег. Ничто не указывало на меня: ведь я регулярно указывал на возможную ненадежность этих сотрудников.
Жаль, я не видел его лица, когда Алехандро узнал о том, что ему и остальным устроен побег. Выгнулась ли его левая бровь, как это бывало, когда кому-то удавалось удивить его? Блеснули ли усмешкой его дивные темные глаза?
Знаю одно, своей возможности он не упустил.
Мой юный, прекрасный, мой дикий брат.
Наверное, это плохо, что я и сейчас продолжаю гордиться им.
Как только их шлюпка отделилась от корабля, я немедленно известил рубку о побеге. Помнишь, ты даже был удивлен. Не знаю только чем больше: фактом побега или той яростью, с которой я порывался броситься в погоню.
У них не было шансов уйти.
Я это понимал. Ты это понимал. Они понимали это тоже.
Понимали...
Алехандро.
Стоя на мостике, плечом к плечу с тобой, мой вождь, мой командир, я будто бы кожей чувствовал, как тонкая изящная рука Алехандро повернула шлюпку; будто бы слышал то захлебывающееся смехом молчание, с которым он игнорирует крики за запаянной дверью рубки; мышцами лица чувствовал улыбку у него на губах.
И то, что он совершенно не думал обо мне в этот миг, я тоже знаю. Он шел на таран и перед глазами его уже распускался немыслимым цветком колоссальный взрыв.
В этот момент я любил его, как еще никогда раньше.
Наверное, было бы честно, если бы я умер тогда вместе с ним. Клянусь, подонок и шлюха, он стоил этого.
Но все было не так просто. Был огромный корабль. Почти двенадцать тысяч самых разных людей на его борту... и ты.
По-моему, одна и та же убийственная нелепая идея пришла нам в головы одновременно. Во всяком случае, когда я посмотрел в твои глаза, сплошь черные и совершенно счастливые от упоенного азарта, я сразу понял, что мы думаем об одном и том же.
И когда ты велел пилоту немедля уходить в гипер, а напуганный до грязных ползунков паренек только глупо моргнул на тебя глазами, я был рядом и дуло моего офицерского "чарша" упиралось ему под подбородок.
Другого шанса у нас просто не было. Полагаю, мы оба это знали.
Гигантская туша "Маврикуса" вялой рыбой провалилась в ноль-пространство, и я на мгновение ослеп, созерцая вспышку все же успевшего задеть нас корабля Алехандро.
Он, вероятно, еще не успел ничего понять, когда умер. Во всяком случае, мне бы этого хотелось.
Конечно, дешево подобные надругательства над техникой не проходят. Нас выбросило одному богу известно где, с рехнувшимися от такого маневра локаторами и системами наведения, отказавшим главным двигателем и колоссальными потерями в числе личного состава.
И то, что вскоре неуправляемый корабль припечатало о ближайшую планету, никак не способствовало улучшению общей ситуации.
Но ты не унывал, даже когда выяснилось, что планета непригодна для нашей формы жизни.
В конце концов, "Маврикус" не даром был носителем крейсер-класса: у нас еще оставалось больше дюжины исправных челноков и около полусотни легких истребителей.
Командоре, мой вождь, если бы ты знал, как прекрасен ты был, отдавая уверенные невозмутимые приказы, организуя оставшийся персонал и высылая разведчиков к ближайшим планетам.
Клянусь, ты заставил меня забыть, кто виноват во всем, что случилось с нами, у кого только что погиб брат, и кто тебя предал. Ты просто не оставил мне свободной минутки, чтобы задуматься об этом.
Спасибо тебе, мой Командоре. Большего дара, после такого предательства, я не мог бы даже придумать.
Мы искали почти месяц, у нас уже начали заканчиваться припасы, когда младший стрелок Мозо нашел для нас Новую Землю.
Да, ты не был оригинален, давая ей название. Но никто из экипажа не возражал.
Я отправился на планету с одной из первых разведывательных групп. Ты по-прежнему достаточно доверял мне и ценил меня, чтобы поручить мне организацию начального плацдарма для высадки.
Еще почти месяц мы переправляли людей и оборудование, технику и боезапас, горючее и все, что могло понадобиться нам в этом совершенно неосвоенном мире. Все это время техники и радисты пытались установить связь с обитаемым миром, а штурманы выясняли, куда же отбросило корабль.
Только то место, которое выходило по их расчетам, не имело ничего общего с тем, где мы реально находились. Наши позывные, как и все сигналы о случившейся катастрофе, также остались без ответа. Впоследствии, один из наших ученых предположил, что взрыв повлиял на переходящий в состояние гипер-прыжка корабль таким образом, что нас отбросило в прошлое. Это всего лишь теория. Не могу сказать, что верю в нее. Если честно, мне просто все равно.
Я ничего не потерял в старом мире, из всей прошлой жизни у меня остался только ты, мой Командоре.
Я помню, как в ночь, когда была закончена высадка, ты собрал у себя старших офицеров (в их числе был и я), руководителей лабораторий и начальников всех технических подразделений корабля. И нашего корабельного капеллана.
Ты был решителен и спокоен, заявляя нам, что всякая связь с внешним миром потеряна и теперь Новая Земля должна стать для нас домом. А поскольку на планете обнаружена довольно примитивная форма жизни, аналогичная нашей (возможно, остатки неких давно деградировавших колоний первых переселенцев), ты не видишь другого выбора, кроме как, пока работает техника, начать захват и активное освоение их территорий.
Я никогда не был верующим человеком, но я достаточно хорошо знал тебя, чтобы угадать твой следующий ход: ты предложил нам в силу сложившейся ситуации создать вокруг твоей фигуры официальный культ.
Я упивался, слушая тебя, Командоре.
На следующее утро официальная версия того же обращения была сообщена всем выжившим членам экипажа. Около четырнадцати процентов отказалось тогда идти с нами. Ты был благороден, позволив им избрать свой собственный путь в жизни. Мы оставили им шлюпки в качестве укрытий, забрав только пропитание, технику и оружие. Я посылал потом карательные отряды в ту область, но ничего кроме мертвых остовов кораблей они не нашли.
Всего за год ты сумел стать чудовищем и богом для местных обитателей. Всего за год ты сумел стать богом и отцом родным для всех нас. Тех пяти тысяч, что последовали за тобой.
Год огнем и мечом мы шли по Новой Земле. Едва умевшие добывать железо, но в основном обходившиеся бронзой аборигены были жалки и слабы перед нами. Мы упивались и торжествовали, не уставая славить твое имя. Мы закладывали тебе города и сгоняли рабочих, чтобы рыть шахты. Мы знали, что техника наша долго не протянет, но у нас были ученые, которые могли выжать сок и из этого нетронутого цивилизацией мира.
Год. Да, я был твоим псом, по малейшему приказу - да даже и без него (я достаточно хорош, чтобы чувствовать твой стиль и самому знать, когда и что надо делать) - бросающим отряды моих "Молний господних" на твоих врагов, в живую разрывающим тех, кто пытался противостоять тебе... и режущим ночью глотки тем из наших людей, кто мог тебе угрожать. Тебе... или мне.
Я и сейчас твой пес. Алехандро был прав. Таков мой жизненный жребий.
Более того, я рад быть твоим псом. И я всегда буду им, потому что твоя насмешливо-доброжелательная улыбка и проблеск темных глаз, и мягкий угрожающе-вкрадчивый голос стоят того, чтобы без колебания отдать за тебя жизнь.
Я уже говорил, что никогда не предам тебя?.. Снова...
Но...
Ты, наверно, не помнишь, через год после нашей высадки... Нет, я уверен, что ты не помнишь.
Была середина лета. У тебя было прекрасное настроение. А я был мрачен, как грозовая туча. Ты всегда все замечал, мой Командоре...
Глупо, непередаваемо глупо, но, закрывая глаза, я, кажется, снова чувствую теплую тяжесть твоей ладони...
Командоре, я никогда не предам тебя.
Вот только...
В тот день... В ту первую годовщину нашей высадки...
Ты, наверно, не помнишь?
Командоре?
Я никогда не предам тебя..."