“ВСТРЕЧА НА ЭЛЬБЕ” или СВЯТОЕ ПИСАНИЕ, КАК ОНО МОГЛО БЫ БЫТЬ ОТ ИУДЫ-ДЖЕССИ

© Ящерка Кат

Мягкий шорох прибоя плавными волнами накатывался на песчаный пляж, после каждой новой атаки снова неохотно отползая назад. Огромное ослепительное солнце вяло ползло в зенит, играя пронзительными бликами на зеленой воде и наполняя редкий прибрежный лес болезненно-четкими яркими тенями. Вдоль берега вялой силой гулял влажный жаркий ветер, и мохнатые стволы старых пальм лениво поскрипывали под его порывами, шуршали огромными листьями. Их острые тени скользили по песку, по редким камням и раковинам и ненавязчиво вписавшимся в картину побережья нескольким пустым зеленым бутылкам и смятой пачке сигарет “Camel”.
И в какой-то момент шепот прибоя, душное дыхание ветра, яркий свет и не менее яркие режущие тени соткали очертания высокой фигуры. Статный мужчина, вероятно, лет 30, но выглядевший заметно старше своего возраста, неторопливо выступил из-за пальм и замер на границе света и танцующих теней, будто не решаясь выйти на берег. Пока он медлил, ветер осторожно потрогал его собранные в аккуратный хвостик черные волосы. Тени от ветвей пальмы огладили дорогую, видимо, шелковую летнюю рубашку, безупречно отутюженные брюки цвета слоновой кости. Песок приглашающе стлался к светлым сандалиям из мягкой кожи, а проблеск солнца успел украсть короткий блик серебряной цепочки, обнажившейся под расстегнутым воротом рубашки.
Породистое тонкое лицо мужчины хранило невозмутимо-презрительное выражение, но уголок широкого волевого рта чуть дрогнул в кривой полуулыбке, когда его разительно черные по сравнению с ослепительно-светлой кожей глаза отразили застывший на берегу сутулый силуэт.
Новый порыв ветра, новая волна яростно бросилась на песок, и на мгновение странная гримаса исказила волевые черты человека в белом.
Соленая морская вода вновь с шипением набежала на берег, ревниво пытаясь подслушать звуки шагов по мокрому песку, но так ничего и не разобрав, разочарованно отползла назад.
С ненавязчивой, будто врожденной кошачьей грацией темноволосый приблизился к неподвижно сидящему на пустынном берегу одинокому оборванцу. Остановился в двух шагах слева от него, с тоскливой жаждой в глубоких черных глазах окинул другого мужчину долгим требовательным взглядом.
На широких плечах - черная кожаная куртка в светлых потеках присохшей грязи, неопределенного цвета безобразно изодранные джинсы открывают взору коленки и босые ступни. Последнее, впрочем, неудивительно в такую жару, если не приглядываться внимательнее… потому что, если приглядеться к огрубелым ступням, ороговевшей коже на подошвах и глубоко въевшимся в пальцы темным отметинам, не трудно понять, что эти ноги никогда не ведали обуви. Голова сидящего мужчины была понуро опущена на грудь, и отросшие ниже плеч чуть вьющиеся волосы вяло мотались на ветру. Их грязные пряди почти полностью скрывали лицо. Светлые по своей природе, на концах они были выкрашены в синий, коричневый и красный цвета, будто их обладатель неумело пытался смягчить кричащий контраст между неестественным молочно-белым цветом своих волос и смуглой оливковой кожей.
Мужчина в белом несколько минут стоял неподвижно, как статуя, в торжественном глубоком молчании наблюдая игру бликов на воде, но бродяга не обратил на его появление никакого внимания. Казалось, он спал. Темноволосый повернул к нему голову, чуть поморщился и дипломатично кашлянул.
Никакой реакции.
- Знаешь ли, Иуда-Джесси, я согласился явиться на эту встречу вовсе не для того, чтобы в очередной раз полюбоваться твоей изумительной особой в состоянии глубокой прострации.
Широкие плечи под кожаной курткой неуверенно дрогнули. Безвольно лежащие на коленях большие руки едва заметно сжались, и оборванец медленно, будто в полусне поднял голову.
Солнце вопросительно ощупало грубое, будто бы топором вырубленное, широкое лицо, чуть тронуло теплом высокие скулы, некогда сломанный и теперь замысловато горбатый нос, крупный рот. Могучие челюсти и подбородок были покрыты густой пепельной растительностью, находящейся в некоем среднем состоянии между многодневной небритостью и еще не состоявшейся бородой.
Под спутанной белой челкой лоб пересекали глубокие резкие морщины, и в первое мгновение могло показаться, что человек стар - в той поре старости, когда нагулянная за годы сила переливается в мышцах выдержанным вином. Разве что - к чему она теперь?
Но… припухшие веки чуть дрогнули, словно солнечный свет причинял человеку боль, и медленно приподнялись. В светло-карих с зеленоватым отливом глазах плавно уползала по берегу волна. Уползала, оставляя на берегу комки серой мути. В первые мгновения зрачки его не отразили темноволосого, затем – взмах ресниц. Первая судорога осмысленности во взоре, узнавание, а потом такая ясная радость осветила некрасивое лицо бродяги, что в одно мгновение стало ясно: он немногим старше своего соседа по пустынному берегу. Как бы не старались борода и морщины состарить его, бродяге никак не было и сорока.
- Светоносный! Сияющий! – бродяга рванулся с места, заранее распахивая руки для объятия, но темноволосый предупредительно отстранился. Даже отступил на шаг.
- Здравствуй, Иуда-Джесси.
- Светлый! – искреннее, неподдельное счастье так и сияло в открытой улыбке оборванца, буквально озаряя его черты. Наконец, он перевел дыхание, окинул своего собеседника долгим внимательным взглядом и совершенно серьезно заключил: - Ты стал таким красивым, Сияющий. Еще краше, чем был.
- Спасибо, я знаю, - несколько отчужденно согласился с ним темноволосый и с невеселой улыбкой ответил: - Зато ты выглядишь просто отвратительно. Все скатываешься, Иуда, все деградируешь? И эта борода… Пытаешься соответствовать имиджу или просто забыл, как бриться?
- Пошел ты, Светлый, - мягко огрызнулся на него бродяга, снова усаживаясь на корягу, на которой сидел.
Между ними повисло молчание. Ветер трепал широкие листья пальм, прибой с шуршанием ласкал песок.
Темноволосый выжидающе смотрел на бродягу. Бродяга смотрел, как пена лижет песок.
- Ну… - первым не выдержал темноволосый. – Или ты пригласил меня сюда, чтобы помолчать.
Грязные спутанные локоны хлестали широкие плечи.
- Нет… Просто я… скучаю по тебе... очень…
Одно плавное мягкое движение, и глубокие карие глаза - снизу вверх, доверием и теплом.
- Ха, - одним коротким звуком ответил темноволосый. Как поперхнулся.
Бродяга будто и не услышал его, продолжая жадно вглядываться в замершее лицо собеседника, будто мог выпить его своими страшными переменчивыми глазами.
- Не надо, Иуда, - внезапно тихим, почти звенящим шепотом, сказал Светлый. – Не надо этого. Или ты до сих пор не понял, что я больше не продаюсь так дешево?
Бродяга не отвел глаз, чистых и ясных, готовых принять любую правду, готовых вырвать эту правду, если темноволосый не пожелает говорить.
- Ну чего ты хочешь? Я пришел сюда, к тебе. Этого мало, да? Мало? – в ставшем совсем тихим спокойном голосе Светлого отчетливо всплеснули крыльями нотки отчаянья. – Что ты молчишь? – И совсем тихо и устало: - Что тебе еще от меня надо?
Бродяга понурился, опустил глаза. Пожал плечами.
- Я скучаю по тебе…
- Пытаешься взять на жалость? Старый трюк. Извини, со мной больше не работает.
- Да пошел ты в задницу, Светлый, не кричи на меня! – оборванец всем телом вздернулся с коряги, поднимаясь на ноги. Роста они с темноволосым были приблизительно одного, но бродяга сильно сутулился, хотя выглядел он, пожалуй, немного покрепче. Один медленный угрожающий шаг в сторону Светлого, тот вызывающе вздернул подбородок, презрительно изогнулась левая бровь. – Хочешь знать правду, почему я тебя позвал, да? Ты ее знаешь. Мне без тебя плохо. И там, и здесь. Мне хреново без тебя, Ясный.
Темноволосый скрестил руки на груди, чуть склонил голову к плечу, даже учитывая отсутствие какой-либо более-менее заметной разницы в росте, умудрившись посмотреть на бродягу сверху вниз.
- И что ты конкретно предлагаешь?
- Вернись.