КОРОЛИ С РУБАШКИ

© Кицунэ-сан

Нереальность танцующей в луче осеннего солнца пыли. Мутноватом таком луче из-за немытого стекла. Я рассеянно перебирал золотистые волосы Джея, но вопросы навязчиво вертелись в голове. Может он, мой нежный и ветреный любовник, знает ответы на некоторые из них. Я не собирался торопить события. Если я все правильно понимаю, нам предстоит провести здесь не одну дюжину часов. Когда обнаглевшее солнце дотянулось своими артритными от октября лучами до его лица, Джей соизволил проснуться. Ласково зарылся лицом в мою грудь, и черт бы побрал эту ласковость! Но я не пошевелился, сжав зубы, в конце концов, оно того стоило. Джей, очевидно, пропахав носом бинты, смутился:
- Прости, я не хотел... то есть забыл, - и, осознав, что несет все большую ересь, стушевался вконец. - Я не отснулся...
- Что?!
И мы рассмеялись. Джей смотался в душ, с твердым намереньем приготовить завтрак, а я отправился шарить в аптечке в поисках болеутоляющего.
За завтраком мне в голову лезли не имеющие отношения к делу мысли, неприличные для столь стационарного, по сути, больного. Вопросы без ответов на время сняли осаду, но хотелось коньяка. И вот невинная ловушка поставлена церберу моего режима:
- Сделай кофе, горький и черный, как я люблю.
Он согласно кивнул, удаляясь. Но принесенный кофе был решительно отвергнут из-за несоответствия рецептуре. Ведь туда полагалась столовая ложка коньяка. Джей не мог спорить с очевидным и янтарная жидкость попала в чашку.
- Ну вот, - заявил я, допив кофе. - следственный эксперимент доказал, что от коньяка еще никто не умирал. Поэтому, Джей, будь другом, достань два бокала и вон ту очаровательную бутылку с надписью “Courvousie”.
Коньяк был превосходен, как, впрочем, и полагается чистопородному коньяку. Через некоторое время мы уже веселились во всю, преодолев неловкость в обстоятельствах нашей встречи и запихав так и не выпавшие скелеты поглубже в шкаф. Мы крутили новомодные диски, и, мня себя знатоками, смеялись над их потугами. Джея больше радовал оголтелый примитивизм музыкальной композиции, а я восхищался непосредственностью текста, напрочь игнорирующей наличие каких-то языковых форматов. А после ловил тонкие кисти Джея в стремлении поцеловать каждый сантиметр запястья. И Джей спрашивал, кокетливо беспокоясь обо мне:
- А стоит? Ты уверен, что тебе можно? А что говорит режим?
Пока я не опрокинул его на спину, и, приблизив свои губы к розовому ушку, не прошептал:
- Меня ранили не туда.
И Джей обхватил мою спину руками, как изменилось его дыхание, за это не жалко ноющей боли в груди:
- Да, Алекс, да...
Мы целовались. Как стоило бы, наверное, целоваться в первый раз, но что мы понимали тогда друг о друге? - долго, до исчезновения грани своих - чужих губ. И я сам не думал о том, что делают сейчас мои руки, когда прохладные пальцы Джея, прячась за шелком рубашки, крались в пах. И не важна скромность обстановки и щербатая покатость дивана... важен влажный вздох на свежевыбритой щеке, важен изгиб шеи и впадины зацелованных ключиц. Я задержался у светло-вишневых косточек сосков, у лунного кратера пупка, сломал сопротивление брючного ремня стремясь ниже... Обнаженные тела льнули к друг другу, я трепетал, держа в объятьях это совершенное существо. Джей облизнул пересохшие в предвкушении губы:
- Давай.
Страшнейший катализатор вселенной сработал. Я уже не владел собой, то устремляясь неистово в самую глубь его естества, то выныривая на поверхность древних вод ради судорожного вздоха... Кажется, я умер от асфиксии, потому что когда смог внятно осознать себя, Джей уже накинул рубашку. Он коснулся кончиками пальцев моей щеки:
- Спасибо...
За три дня мы успели о многом поговорить. Не сразу, но рассказали друг другу про исчезнувшие досье и мое чудесное спасение, о подлой сути конторы за невинным фасадом детективного агентства. Моя работа больше не была табу. Впрочем, и работы тоже не было. Таинственный друг запретил выходить из квартиры до его появления и обещал вернуться. На тему незнакомца Джей выдал раздражающее своей недосказанностью: человек, которому помешала Контора, и помог он. А мне было неясно, на хрена этому супергерою помощь. Но я не настаивал, а Джей посчитал разбор полетов оконченным. Через неделю он заскучал, сначала часами стоял у полуприкрытого жалюзи окна, а потом начал принимать сильнодействующие таблетки, пытаясь уйти в перманентный сон из невольного заключения. Я не возражал, каждый может спасаться от удушающей петли безделья. Я решал кроссворды, добивал в одиночку запасы спиртного и думал: иногда о прошлом, но чаще о будущем. Так продолжалось, пока мне однажды, утром третьей недели не удалось его разбудить. Джей не просыпался, слабое дыхание, будто онемевшие руки и нитевидный пульс - вот верные признаки кумулятивного передоза, но я не знал, что с ним делать. Вопреки правилам конспирации, я распахнул окно, давая доступ свежему воздуху. Такое состояние очень опасно, сначала глубокий больной сон, потом кома и смерть. Банальное промывание желудка хорошо при мгновенном отравлении и абсолютно бесполезно сейчас. Я положил возлюбленного возле раскрытого окна, но это ничем не помогло. К черту все, надо вызвать медиков. Я раскопал телефон под грудой трижды читанных журналов, мы старались не вспоминать о нем. И осознал, что не знаю адреса, надо одеться и выйти на улицу, посмотреть номер дома и улицу... Риск?! Наплевать, в полуметре от меня умирал любимый человек, и что я мог предложить со своим скудным набором полумер? Я обулся и открыл дверь висевшим в прихожей ключом. Так хотел Джей, десять дней назад он попросил: повесь его сюда, я хочу видеть, что хотя бы в теории могу выйти отсюда в любую минуту. Я распахнул дверь, на пороге стоял он, чертов незнакомец. Наверное, что-то такое было в моем лице, но он оттолкнул меня, спеша в комнату, и я, захлопнув дверь, последовал за ним. Надо отдать ему должное: обстановку он оценил мгновенно, не тратя времени на папуасские танцы с зеркальцем у рта и поиском обездоленных пульсом вен. Он извлек из аптечки шприц и несколько маркированных латынью ампул, содержимое трех смешалось в шприце. Быстрый поиск вены, черный сигнал крови: ввод. Еще один укол в предплечье. Проделав все это, незнакомец замер, прислушиваясь. Наконец кивнул:
- Все в порядке.
Нервы не выдержали. Истонченные ожиданием, вздернутые произошедшим, подточенные неясностями рванули на хозяйской нежности, с которой руки пришельца касались Джея. Я грубо развернул его за плечо, готовый ударить:
- Кто ты ему? Любовник?
Он посмотрел на меня со снисходительным интересом:
- Очень хочется?
Знать? Конечно. Я потребовал:
- Да!
- Поздравляю, угадал.
Раньше, чем сообразил, что происходит, я: а) попытался ударить это красивое зрелостью лицо, б) вышибить дух из него, отпечататься в солнечном сплетении справедливым возмездием, в) больно упасть на спину.
Он упал черным зверем сверху, стальным захватом обездвижив мои руки. Заполонив весь день желтыми волчьими глазами. Я вливался в унисон его спокойного дыхания, проваливался в черные луны зрачков. В голове шумело, а тело, обнаженное тело - как? когда? - предавало меня, покоряясь точечным касаниям стальных пальцев. Выдавало дыханием, глухое к слабосильному: нет! Я рванулся, пытаясь сохранить контроль, но мгновенная боль сразу в двух суставах обеих рук убедила: не стоит. И, как эхо, сухой голос:
- Не надо.
Пальцы продолжали укрощать, подчинять себе тело. И я не метался, даже когда сухие губы подарили мне поверхностный, показалось, ритуальный, поцелуй. Когда ощутил чужую плоть, готовую найти меня. Боль была адская. Она выбила стон, скорее, высвист, сквозь сжатые зубы, но ушла, растворилась в горячей волне... того, как. Я наслаждался и ненавидел себя за это. Я был инструментом в руках мастера и радовался этим рукам. Подавался на встречу и презирал себя. Излился семенем, итогом удовольствия, и поплыл по волнам стыда. Когда он оторвался от меня, я не встал, с полу наблюдая, как он поправляет одежду. На побуревшие от напряжения бинты упала тугая и веская пачка денег:
- Я ликвидировал твое имущество. Вот деньги. Вам стоит уехать. Твой “Харлей” на стоянке. Береги Джея. Я забирал досье.
Он счел, что сказал достаточно. Замер в полинявшем в сумерки проеме окна, обернулся:
- Скажи ему, он останется во французском...
И канул в надвигающуюся ночь.
А мне предстояло поднимать с пола ослабевшее от произошедшего, неверное в наслаждении тело... Джей еще спал, но кризис миновал, и лицо не казалось больше восковым... Я накрыл его пледом и отправился в душ.
Проспект полыхал неоном реклам. Ветер бросал в лица косой осенний дождь, он стекал хрустальными каплями по черной коже курток. За минуту до того, как вдавить стартер, уносясь в иное, еще незнакомое будущее, я полуобернулся к Джею. Хорош, даже в чужом, рокерском стиле, хорош. Спросил, подводя черту под прошлым, зная, что в нашем будущем этому человеку нет места:
- Ты спал с ним?
Джей вздернул бровь, но глаза смеялись:
- А ты?
Я не ответил, только покрепче взял руль и от души вдавил стартер.