МАЛЫШ

© Кицунэ-сан

Я не шлюха. Это правда. Промокая от помады губы, я уверенно отвечаю недоверчиво прищурившемуся отражению в зеркале. Я не шлюха. Просто мне нравится… выглядеть ярко. А это уже не правда. Я не шлюха, я очень хотел бы ей быть. Вот так звучит правда.
Прикуриваю. Глоток ледяного виски.
Я не шлюха. Есть такое слово – импритинг. Просто я увяз в собственном прошлом. Я реагирую на слово «малыш». Как собака Павлова реагирую на голом рефлексе. Импритинг. Запечатление.
Я запечатлел в себе ту осень.
Я несу её: крест или знамя? Я ищу свою-его тень. И отражение Петропавловского шпиля в черных, осенних лужах. Лужах, где золотые листья, как драккары викингов, а по краям тонкий и звонкий лед.
Мне все снится: я стал Каем. Лед сковал мое сердце. Но зато я имею шанс собрать слово «Вечность». Даже во сне мне холодно. И онемевшими пальцами я складываю осколки, а поземка заметает, сдвигает жестоко-холодные фигуры. И я никогда не приближаюсь к успеху. Каждый раз я вижу одно и то же…
Чуть менее бронебойное «солнце». «Солнце» я еще могу выдержать с мягкой приветливостью и необязательным трепом. А вот «малыш» - нет.
Слава богу, наши нарочито безвинные встречи в кафе, забыли это слово.
Я замираю на пороге.
Моя ирония тениста. «Ну, что, солнце, – ехидно спрашиваю сам себя, - пойдем?» Пойдем. Ветер бьет в лицо. У него тысяча оскорблений для меня. И мне нечего возразить.
Просто очередная ночь. Застывшая кровоподтеками на плечах и саднящим теплом внизу живота. Я люблю уходить, пока очередной случайный, выстреливший на поражение холостым (вне тебя!!!) «малыш», еще спит.
Я останавливаюсь и назло ледяному ветру зачерпываю ладонями снег.
Зачем все это? Но можно – до ларька. Но можно - коньяка. И хлесткие взгляды прохожих: накрашенные глаза, губы и коньяк в одиннадцать утра. Здесь есть, где развернутся праведному негодованию.
Интересно, теперь ты стыдишься меня? Ты слишком воспитан. Да. И я совсем не знаю, что предопределяет наши редкие встречи. Возможно, это только безупречное воспитание. Но я не хочу этого знать. Я боюсь.
Игрушка судьбы и февраля.
Перекати-поле.
Неопределенность моего маршрута исправлена таксофоном.
Такая удача неожиданно заполучить тебя.
Встретиться в кафе. Незаметно подлить коньяк в свой чай. Прятать взгляд или подолгу смотреть на тебя, и как бы мимо. Как забить разговором ни о чем долгие 60 минут? Такими долгими они бывали только в детстве и теперь с тобой. Но – тссс! Это секрет. Если я открою его тебе, то потеряю навсегда. А я не готов к этому. Какой надлом, какой мазохизм заставляет меня искать этих редких, пустых встреч? Это любовь. Просто, это любовь.
Но об этом нельзя. Мы оставили в прошлом, безнадежно прошлом, все атрибуты нашей связи. Места и людей. Остались только мы. Но и это неверно: остался один я.
Сегодня мы обсуждаем того, с кем я уехал вчера. Так получилось, что ты видел. Это нетрудно: мы ведь друзья, правда? Правда. Друзья. С некоторых пор я ненавижу это слово.
-Жеребец и солдафон.
Что ж, ты прав. Мне нечего возразить, но я все равно возражаю. Потому что согласится с тобой это выдать себя.
-Это сила! Мне так не хватает силы иногда.
Я сейчас кокетлив? Пожалуй. Собственная неестественность и этот фальшивый смех. Мне становится противно. Я замолкаю, сосредоточенно вытирая пальцы салфеткой. Легкая небрежность моего тона фальшива уже дважды. Зато нежная снисходительность твоей улыбки естественна на все сто:
-У тебя такие своеобразные вкусы.
Нет, он определенно раздражает тебя. Мой вчерашний блондинистый жеребец. Его волосы были жесткими, как челка орловского рысака. Жесткими и светлыми.
- У меня разные вкусы, - не соглашаюсь я. В этом намек. Ты пластичен и тонок в кости. В одной твоей осанке больше внутреннего достоинства, чем во всей vip-personовской тусовке. Это намек, который ты не захочешь понять.
В спор ты предпочтешь не вступать. Это слишком близко к краю. К тому краю, где по молчаливому соглашению наших совместных прогулок мы не должны подходить. Никогда.
Я стою на краю.
Ты единственный, рядом с кем я противен самому себе. Парадокс? Может быть.
У тебя новые друзья. Я притворюсь: у меня тоже. На самом деле я лишь скольжу по поверхности. Как цветной лоскут афиши.
Что делается в этой глупой голове? Мои зрачки жадно фотографируют тебя. Я еще долго-долго буду выбирать самые неудачные ракурсы. Когда-нибудь их хватит и … Когда-нибудь.
Чашечки-блюдечки. Я достану пудреницу и помаду, возвращая рекламную сочность губам. Это нервирует тебя? Смущает? Компрометирует? Смешит?
Невозможно угадать.
Самое верное - но я не хочу этой мысли!!.. - тебе все равно.
Я не расскажу тебе, как ледяная тоска схватила меня за горло, когда тонкий, ломкий и понтовый мальчик в курилке рассказал, как хорошо бывает… с тобой.
Но что-то изменилось. Тему мы тогда сменили. «Не надо говорить со мной об этом». Не надо.
Ты жесток и ироничен в оценке моих любовников. А я волен воображать себе, что это ревность. Я знаю, это не так. Но я волен.
Оттенок брезгливости, когда ты говоришь о них. Он все портит. Но ты точен. Не по праву овладев врезавшимся в подкорку паролем, они самодовольно придумывают меня. А мне так удобно забивать пустоту чужими иллюзиями. Последний экземпляр, пустой понтовщик с непомерным самомнением, называет меня «мальчик».
Тебя от этого тошнит.
И мне хочется развернуться и сказать, что он ни хрена не понимает в этой жизни. Почему я не делаю этого? Потому что мне все равно, наверное.
Да, конечно, ты прав… пора с этим завязывать… а этого козла с провинциальным гонором и прононсом – гнать в шею.
-Договорились?
Договорились. И солнечный полдень твоей одобрительной улыбки. Если бы я мог выбрать свою смерть, то у нее было бы твое лицо.
Я полон решимости послать все «на…»
Возле тебя время, и даже звуки, и краски становятся другими. И я хочу запереться в своей квартире, тем самым уберегая себя от нечаянной, чужой ласки. От чужих рук, таких смелых со мной.
Ты скептичен. И, наверное, прав. Холодное железо твоего маршрута.
Проводить и пойти за сигаретами. Каждый раз, попрощавшись с тобой, я курю их одну за другой. До тех пор пока ржавый, металлический привкус во рту не забьет приторная горечь табака.
Вот и теперь… я иду до киоска, чтобы неожиданно столкнуться с ним. Он самоуверен:
-Привет, мальчик. Что ты здесь делаешь?
-Гуляю. А что…?
-Ладно, - он кладет руку мне на плечо, и я спускаюсь на землю из тех тайных, слюдянистых гротов моей души, куда меня уносят встречи с тобой. И дальше мы пойдем вместе… и все будет как обычно.
Сказать ему что ли, для ломки кайфа, сколько мне лет? Влом.
Выпить, покурить, переспать.
Я целую его пластмассовую от мороза щеку: одеколон и табак.
Я не шлюха.