Кмелтский мёд

© Elle D.

Кмелты сражались хорошо. Сольвейн никогда не сказал бы этого вслух - его бы подняли на смех, если не на острия копий. Каждому известно, что проигравший не бывает хорошим воином. Сила есть лишь одна - сила победителя, и доблестны только те, чья доблесть ниспослана Огненным Дратом. Если великий бог воинов отвернулся от кмелтов - неоткуда было у них взяться силе и доблести, ибо исходит она лишь от Огненного, решающего, кто достоин его благословения, а кто - нет. Признавать доблесть за проигравшим - значит оскорбить бога.
И всё же кмелты сражались доблестно. У них была отвага, решимость обречённости, ненависть - у них было всё, кроме милости Огненного Драта. И даже без милости бога воинов они сражались так, что, будь бог на их стороне, слава об этой битве разнеслась бы по всему Даланайскому берегу. Но покуда ходит по земле хоть один барра, это немыслимо. Сольвейн это знал. Сольвейн гордился этим.
И всё же ему не слишком нравилось смотреть, как его братья с глумливым хохотам рубят руки и ноги пленному кмелту. Сольвейн видел, как сражался этот кмелт. Он успел сразить троих - троих! - барра прежде, чем на него набросили сеть и оглушили ударами топорищ. Даже теперь, искалеченный, истекающий кровью, он не кричал, только хрипел, и в хрипе было больше ненависти, чем боли. Он сражался хорошо, он правильно умирал.
Но Сольвейн никогда не сказал бы этого вслух. Лишь рождённый барра живёт правильно, и лишь барра правильно умирает. Это закон.
Дым пожара курился над разорённым селением, и ветром с залива его уносило на запад. У Сольвейна болела голова: последний кмелт, которого разрубила его секира, успел ударить первым. Лезвие топора скользнуло по волосам, содрало клок кожи на лбу и на мгновение оглушило. Теперь Сольвейну приходилось смаргивать кровь, и голова всё ещё гудела от удара. На треть пальца правее - и он бы лежал мёртвый на кмелтской земле. И посмел ли бы он, представ перед Огненным Дратом, сказать, глядя в кострища его глаз, что кмелты бились недостаточно доблестно?
Проверить это он сможет ещё не сегодня. Сольвейн переступил через тело, валявшееся на пути. Он шёл единственной деревенской улицей, глядя по сторонам в поисках места, ещё не занятого его братьями. Он слишком долго приходил в себя после того удара - нынче из каждого двора неслись вопли, женские крики и хохот воинов барра. Поперёк дороги с мучительным мычанием бежала корова, истыканная стрелами, за ней с хохотом неслась стайка мальчишек Рунгара - это их первый поход, для них происходящее более забава, чем серьёзное дело. Сольвейн отвернулся от них и обвёл улицу взглядом. В одном из домов было, похоже, тихо. Уже ограбили или пока не дошли? Он направился туда.
Сорванная дверь валялась посреди двора. Сольвейн наступил на неё, она затрещала под сапогом. Он наклонил голову, чтобы не удариться о притолоку - самый рослый кмелт едва дотянется до плеча самому хилому барра, и за годы походов Сольвейн привык входить в чужие дома, согнув шею. Потолок в хижине был как раз такой, что Сольвейн мог стоять в полный рост, не рискуя задеть головой балку. Внутри было сумрачно. Он медленно обвёл взглядом разгромленную клеть. Стол и скамьи стояли торчком, на полу валялись открытые коробы и корзины, вываленное из них тряпьё мокло в лужицах крови, ещё не успевших подсохнуть. Сольвейн дёрнул уголком рта: опоздал. Что ж, Драт благосклонен не только к доблестным, но и к проворным.
Он повернулся, чтобы уйти, и услышал стон.
Несколько убитых барра лежали у входа в дом, но звук доносился из дальнего угла. Пришлось присмотреться и ступить ближе, чтобы различить среди разрухи тела кмелтов - мёртвые, как он до этого мгновения полагал. Одно из тел было обезглавленным - тело сильного, как для кмелта, крепкого мужчины, у правой руки которого тускло поблескивал меч, выпавший из ладони мертвеца. И тут же, рядом, лежал ещё кто-то - куда как менее крепкий, должно быть, мальчишка. Стонал, видимо, он, ибо было мало вероятности, что это подаёт голос отсечённая голова мужика, закатившаяся под скамью. Но Сольвейн уже забыл, что слышал стон: его внимание привлёк меч, которым сражался кмелт. Сольвейн наклонился, подцепил оружие за рукоять, вскинул остриём вверх, медленно повернул клинок. Хороший меч. Ни один из тех, кого он убил сегодня, не выходил против него с таким клинком. Это было оружие воина, а не крестьянина, пытающегося оборонить свой дом. Странно, что тот, кто убил кмелта, не забрал меч. Что ж, Сольвейн сын Хирсира, и для тебя сегодняшний день оказался не так уж плох. Ты убил двенадцать врагов и избавлен от позора вернуться к собратьям без добычи - больше, чем хорошо.
Сольвейн приладил меч к поясу, рядом с секирой, отдыхавшей после славного труда, и вновь повернулся к истекавшему полуденным светом дверному проёму, когда кто-то схватил его за сапог.
В иное время он бы без раздумья, не глядя выхватил секиру и отсёк руку, осмелившуюся его коснуться. Но сейчас, здесь, Драт ведает отчего, Сольвейна охватила уверенность, что это никто иной как обезглавленный кмелт восстал из мёртвых, чтобы препятствовать мародёрству. Поэтому Сольвейн хотя и выхватил секиру, но всё же сперва обернулся, задержав дыхание от суеверного ужаса, и посмотрел вниз.
Слава Драту, никто из собратьев не видел его в этот миг! Иначе - был бы объявлен трусом, вовек не отмылся бы от позора!
Конечно же, безголовое тело лежало там, где упало. Это мальчишка-кмелт приподнялся и мёртвой хваткой вцепился Сольвейну в сапог. На запрокинутом вверх, залитом кровью лице блестели оскалившиеся зубы - и глаза. Он сказал что-то по-кмелтски, низким, хриплым голосом, и попытался встать. Его вымазанная в крови рука скользила по коже сапога, но пальцы упрямо цеплялись за отворот, словно когти коршуна, жаждущего умереть, не выпустив добычи.
Он держал воина барра за сапог и жил уже целую минуту. Немыслимо. Просто нелепо.
Всю эту минуту Сольвейн смотрел в его глаза.
Он их знал.
- Проклятье! И здесь поспели прежде меня! - воскликнул позади знакомый голос - и взорвался хохотом, который от кого-то другого звучал оскорбительно. Но это был Рарст, а Рарст столь же беззлобен, сколь глуповат, и никогда ни к кому не цепляется первым. Сольвейну это было известно, ведь они многие годы бились бок о бок.
Он нашёл в себе силы оторвать взгляд от глаз и зубов, белевших посреди кровавой маски на лице кмелта, и обернулся.
- Похоже на то, - сказал спокойней, чем ждал от себя. - Впредь моли Драта не только о силе, но и о скорости.
Рарст ухмыльнулся и опустил взгляд. Его бровь изогнулась.
- Чего не добьёшь? - спросил равнодушно - нарочито равнодушно, и тише, чем до того. Сольвейн знал, о ком и о чём он говорит. Рарста и впрямь отличался чрезмерным добродушием: он славился тем, что всегда добивал врагов, и хотя делал это порой весьма изобретательно, в его руках они никогда не мучались. Собратья барра посмеивались из-за этого у Рарста за спиной - но не в глаза, потому что не хотели нарваться на его кулаки. Рарст был непобедим в кулачном бою, что отчасти извиняло его излишнюю мягкотелость.
- Я могу сам, - предложил он, приняв молчание Сольвейна за колебание - и потянул меч из ножен привычно небрежным жестом. Сольвейн оказался быстрее, и древко секиры звякнуло о клинок Рарста.
Добряк вскинул на него удивлённый взгляд. Сольвейн встретил этот взгляд, проклиная себя за то, что остановил собрата. Впрочем, кому, как не Огненному Драту, было видней, кто из них двоих заслуживал в тот миг большего проворства?
Это решило дело.
- Я возьму его, - сказал Сольвейн.
Удивление на лице Рарста сменилось понимающей ухмылкой. Он отступил, пряча меч в ножны, манул рукой и пошёл прочь - ему надо было ещё успеть поживиться, пока собратья не окончательно разорили селение. Сольвейн обернулся к мальчишке.
Тот всё ещё цеплялся за его сапог. И Сольвейн понял внезапно, что он пытается достать до меча.
Фыркнув, Сольвейн наклонился и вздёрнул мальчишку на ноги. Тот рванулся, захрипел и повалился вперёд, прямо на державшего его воина. Проклятье! Сольвейн отстранил кмелта от себя, осмотрел, пытаясь определить, где рана. Это оказалось нелёгким делом, потому что парень был в крови с головы до ног - и если вся она принадлежала ему, Сольвейн не успеет даже донести его до лагеря. Но, как бы там ни было, разбираться с этим следовало не здесь.
Без малейшего усилия Сольвейн оторвал мальчишку от земли и забросил себе на плечо. Тот рванулся, скребя руками по кольчуге на спине барра, с неожиданной силой пнул его коленом в грудь. Сольвейн перехватил ноги парня левой рукой и, пригнувшись, чтоб не задеть теменем притолоку, вышел во двор.

Войско Рунгара встало лагерем над деревней, в получасе езды от пепелища, у самой реки. Здесь воинам когоруна предстояло дожидаться подкрепления, которое уже две недели как вышло к ним из родного Баррада, чтобы затем соединиться и двинуться вниз по реке, к морю, а оттуда через необъятные воды к главной цели похода - к землям Бертана. Даланайский берег был лишь перемёточной базой, где барра пополняли продовольствие, а заодно почёсывали зудящие от долгого безделья руки. За последнюю неделю они разорили три кмелтские поселения, стоявшие на побережье в дне пути друг от друга. Они взяли достаточно браги, скота и женщин, чтобы продержаться ещё десять дней до прибытия кораблей когоруна Гундерда. А кому пиршества и женщины успели наскучить, изыскивали для себя другие развлечения, кто на какие горазд.
Потому никто не удивился, увидев Сольвейна с его добычей, въехавшего в лагерь лёгкой рысью. Своего пленника он вёз, перекинув через седло и связав ему руки и ноги под конским брюхом. Не лучший способ для перевозки раненого, но что делать, если мальчишка дрался, кусался и рвался из рук с силой, которой никак нельзя было заподозрить в тщедушном тельце кмелтёныша. Пока Сольвейн не связал его, он всё тянулся к оружию и лопотал что-то на своём языке. Пристукнуть его, чтобы утих, Сольвейн не решался, боясь, что после этого мальчишка уже не очухается. Даже через лес к лагерю он ехал когда рысью, а когда и вовсе шагом, не рискуя добивать парня галопом. Некоторые из собратьев осудили бы его за это - ишь, заботливый выискался! - но прочие, он знал, с пониманием отнеслись бы к тому, что он печётся о сохранности добычи. Потому что каждый барра знает: мало взять, надо суметь сохранить.
Сольвейн спешился у своего шатра, стреножил и расседлал коня. Вокруг было не слишком людно - многие ещё оставались в селении, заканчивая грабёж. Где-то вдалеке визжала женщина, хохотали мужчины и ржали кони. Закончив с лошадью, Сольвейн потрепал её по холке, обещая вскоре вернуться и вычистить верного жеребца, и только тогда развязал ремень, притягивавший руки его пленника к ногам. Мальчишка стал соскальзывать с коня, Сольвейн подхватил его и не дал упасть. Кмелт дёрнулся, ненавидяще сверкнул глазами - и уронил голову на грудь. Сознания он так и не потерял, и это был добрый знак.
Сольвейн легко подхватил его на руки и внёс в свой шатёр, как воины барра вносят молодых жён. Кто-то за его спиной заметил это и захохотал, тыкая в него пальцем.
Он не мог видеть, что ни тени улыбки не было на лице Сольвейна сына Хирсира.
Шатёр окутал его шёлковым полумраком и прохладой, блаженной после жестокосердия южного солнца. Сольвейн опустил свою добычу на земляной пол и только тогда позволил себе перевести дух и утереть кровь, всё ещё лившуюся из пореза на лбу. На поле брани он не посмел перевязывать столь ничтожную рану - это было бы недостойно, - зато теперь мог это сделать. Однако не сделал. Прежде он наклонился к своему пленнику и заставил его распрямиться. Скользнул раскрытой ладонью по твердому от напряжения телу, нащупывая рану...
И связанные руки, сцепившиеся в замок, рассекли воздух у его лица.
Он едва успел отскочить - и ругнулся вслух, громче, чем следовало - снаружи могли услышать. Мальчишка привстал, подгребая под себя скрученные верёвкой ноги, подобрался, будто змея, изготовившаяся для прыжка. Сольвейн снова выругался и, схватив его за волосы, швырнул в сторону. Кмелтёныш покатился по земле. Сольвейн отвернулся от него, продолжая ругаться про себя. Наклонился к миске с водой, стоявшей наготове на коробе, и умылся. Вода освежила его лицо, и Сольвейн понял, что оно пылает, и виной тому вовсе не царапина.
Он выпрямился и посмотрел на своего пленника, затихшего в углу шатра. Тот лежал, не шевелясь, запрокинув голову и закрыв глаза, часто и хрипло дыша. Похоже, на этот глупый порыв ушло всё, что ещё горело в нём, и силы вконец его оставили.
И только тогда у Сольвейна сына Хирсира, воина когоруна Рунгара, достало отваги спросить самого себя: "Зачем ты это сделал?"
Он знал, зачем. Но думать об этим не пришло время - и не будет смысла, если мальчишка умрёт.
Кровь из пореза снова собралась над бровью и поползла на скулу. Сольвейн ещё раз умылся - вода в миске успела стать бурой. Потом подошёл к пленнику и поднял его. Тот больше не пытался сопротивляться. Он, кажется, весил теперь ещё меньше, чем когда Сольвейн вынес его из кмелтской хижины в деревне. Это значило лишь одно: жизнь улетала их него.
Сольвейн вынес его наружу и пошёл к реке, которую здесь называли Долла, что значило - Стремительная.
Барра верят в целительную силу воды; вода уносит дурное и смывает позор, поэтому потерявших честь всегда отдают воде. Сейчас, впрочем, Сольвейна больше интересовало расположение ран на теле кмелта - а ещё ему не терпелось посмотреть, какое у мальчишки лицо. Выйдя на берег, Сольвейн положил пленника на прибрежную песчаную полосу. Потом вынул нож, встал на колени и стал разрезать на нём одежду. Парень не сопротивлялся - он наконец впал в беспамятство. На нём было холщовое тряпьё крестьянина, ничего похожего на доспехи. Кое-где ткань прилипала к коже, и Сольвейн, не зная, раны ли это или просто засохшая кровь, на всякий случай не отдирал эту ткань, а обрезал её ножом. Освободив тело пленника от тряпья, Сольвейн снова поднял его на руки и вошёл с ним в воду, так, что бурные воды Доллы дошли ему до бёдер.
- Великая Вода, - сказал он вполголоса, - смой скверну и покажи место боли, а за это возьми его кровь.
Сказав это, он опустил мальчика в воду, так, что волны сомкнулись над его головой.
Река принимала жертву. Пена вокруг ног Сольвейна окрасилась багрянцем, потом стала светлеть. Сквозь очищающуюся понемногу воду он видел лицо юного кмелта, зыбко дрожащее в призме волн. А потом безвольное тело вдруг вздрогнуло в руках Сольвейна, изогнулось так, что он едва сумел удержать его - голые плечи и ноги выскальзывали из рук. Сольвейн рывком поднял мальчишку, вынимая из помутневших от его крови вод, и тот закашлялся. Вода потоком стекала с его тела. Теперь Сольвейн видел, где была его рана - мальчишку ударили под ребро, и удар пришёлся плашмя, содрал кожу и мясо, но, похоже, не задел костей и кишок. Это была не страшная рана, и, если только в неё не попадёт зелёная скверна, юный кмелт будет жить.
Сольвейн дождался, пока вода не перестала течь изо рта и ноздрей мальчишки и пока он не перестал кашлять. Тогда подошёл ближе к берегу, посадил пленника в воду и принялся мыть его, уделяя особое внимание ране и не забывая время от времени просить Великую Воду о милости. Кровь из раны стекала в реку, колебалась в ней алым маревом - Стремительная Долла требовала жертву, и Сольвейн терпеливо ждал, пока она насытится. Мальчишка ему не слишком мешал - может, от того, что Сольвейн так и не развязал его, а может, он всё ещё был в забытье, хотя и шевелился. Сольвейн тщательно омыл его лицо, пропитавшиеся кровью волосы. Чёрные, как он понял теперь - это не грязь в них была и не кровь, парень действительно черноволос, будто барра, а не кмелт. Когда ладонь Сольвейна скользила по лицу мальчика, по губам, щекам и векам, тот вздрагивал, стонал и пытался отвернуться. Он ни разу не открыл глаза. Сольвейн думал, что так и должно быть.
Когда тело кмелта очистилось от грязи и крови, и когда алое марево под его боком стало, кажется, поменьше, Сольвейн решил, что довольно. Он снова поднял парня, выпрямился и пошёл обратно в лагерь. Лохмотья, котрые он снял с мальчишки, затянула и унесла река - что ж, оставалось надеяться, она не разгневается, что Сольвейн отдал ей такое рваньё.
Пока он шагал, парень перестал метаться и притих. Сольвейн видел теперь, что его губы искусаны до крови. И эти губы, Огненный Драт! Это губы он тоже знал! Вот такими, искусанными до крови - он помнил их...
- Вижу, Сольван, ты с хороший уловом нынче.
Сольвейн споткнулся, оступился и с трудом сохранил равновесие, чудом не выронив свою ношу. Кровь бросилась ему в лицо. Он обернулся.
Когорун Рунгар, его вождь и владыка, сидел в седле, глядя на него сверху вниз, и улыбался. Его огромный жеребец, которого он кормил человеческим мясом, хрипел и бил копытом в двух шагах от Сольвейна.
- Я вижу ещё, что ты позаботился о нём прежде, чем перевязал свою рану, Сольван, - продолжал когорун, по-прежнему улыбаясь. - Ты надеешься взять за него большой выкуп, или он украл твою душу? Что скажет на это бедная Хьёдвиг, когда узнает, Сольван?
Трижды! Трижды его назвали Сольваном за одну только минуту. О, будь это кто другой - лежать бы его безголовому на даланайском песке. Но когорун...
Отец зло подшутил над Сольвейном, выбрав ему такое имя. Оно означало - Орлиное Сердце, но стоило добавить всего лишь одно полукружье к одной-единственной руне, и получалась новая руна, а с ней и новое имя - Сольван, или - Мягкое Сердце. А для барра нет оскорбления хуже, чем обвинение в мягкосердии. Иной, заподозривший в этом Сольвейна, немедля убедился бы, что ошибается - на собственной шкуре. Но когорун...
- Хьёдвиг не узнает, - совладав наконец-то с гневом, ответил Сольвейн. - Если только, о когорун, ты не выдашь меня и не скажешь, что я изменил ей в походе с кмелтом. Ты знаешь - она достойная женщина, и не годится подвергать её подобному огорчению.
Рунгар расхохотался. Указал концом кнута на откинутую голову мальчишки.
- Так я всё же был прав! Что ж, расскажешь потом, каков на вкус кмелтский мёд, - сказал он и, ударив пятками жеребца, двинулся через лагерь. Те, кто слышали его слова, приветствовали их хохотом.
Сольвейн улыбнулся краем рта и вошёл в свой шатёр.