Смятый цветок жасмина

© Erna_Y

Много лет назад, ещё будучи странствующим монахом, я отправился навестить своего старого друга. Он жил высоко в горах, вдали от людей. Дорогу я порядком подзабыл, и, в конце концов, сбился в пути. Дело было к ночи, начинался дождь. С тоской подумывая о ночлеге в лесу, я стал искать укрытие. Пока я блуждал по дебрям, дождь обратился в настоящий ливень. Но судьба улыбнулась мне - на открытом склоне я заметил небольшую хижину, которая, судя по всему, была давно заброшена. Там я и решил заночевать. Крыша была насквозь дырявая и, но ночевать под крышей все-таки лучше, чем под открытым небом. Подкрепившись рисовым колобком, я завернулся в плащ и не заметил, как погрузился в сон.

Проснулся я от нежных и печальных звуков сямисена. Тусклый голубоватый свет заливал хижину, выхватывая из темноты две бледные фигуры. Юноша с длинным пучком волос расслабленно потягивал чай (или, может быть, - сакэ из большой чашки), а женщина в ярком кимоно, маленькая и изящная, с густо набеленным лицом, играла на сямисене. Мне тотчас же захотелось оказаться где-нибудь подальше от этой хижины. Но дождь не утихал. В конце концов, подумал я, если мое присутствие не смутило их сразу, то ничего дурного случиться не должно. Тем более, что они не обращали на меня никакого внимания.

Наконец, струны замолчали.

-..вы обещали что-то рассказать мне, Маватари-сан, - лукаво молвила женщина. - Прошу вас, не заставляйте меня ждать.

-Хорошо, - ответил он. В голосе его прозвучали нотки грусти. - Но с одним условием.

-Каким же?

-В конце я задам тебе один вопрос. Обещай, что ответишь.

Женщина улыбнулась.

-Я согласна.

-Тогда слушай.

Отставив чашу, он начал свой рассказ:

Ты, конечно, знаешь, как мой господин любит театр Ноо - едва ли не больше чем искусство фехтования. В тот вечер я, как обычно, сопровождал его на представление, обрадованный возможностью не спеша обдумать дела. Но о делах думать не хотелось - стояла такая жара, что живые цветы, которыми украсили свои прически некоторые дамы, увядали на глазах.

Наверное, по той же самой причине Синдзо-сама, против своего обыкновения, скучал. Я сидел позади него, и чуть правее, но готов был поклясться, что он разглядывал что-то на краю высокого помоста, подле бумажного фонаря, вокруг которого кружились ночные мотыльки. Приглядевшись, я заметил цветок жасмина, видимо, оброненный кем-то из актеров. Между тем, на сцене уже появился ваки в образе странствующего монаха и под аккомпанемент барабана стал декламировать стихи.

Наверное, Синдзо-сама ощутил мой недоуменный взгляд. Он повернулся ко мне так, что, в сумраке я смог различить лишь его четкий профиль. В тот миг я представлял его лицо, как наяву - удивленно поднятые брови, полуприкрытые глаза, в которых таилось усталое высокомерие. Я поспешно склонил голову. Знойная духота летней ночи вдруг показалась мне невыносимой.

"Он похож на мертвого мотылька, - вдруг подумал я. - Мотылька с опаленными крыльями".

Постукивание барабанчика постепенно учащалось, словно ритм встревоженного сердца.

Мой господин, похоже, собирался что-то сказать, но тут, словно с небес, донесся чудесный голос.

-...Священная вода в рассветный час

мне душу омывает.

И даже лик луны, и он как будто

становится светлее.

В нем слышались отзвуки горного ветра и рокот прибоя, журчание ручья и плач озерной чайки. Я трепетал, не решаясь взглянуть на того, кто в моем воображении представал то демоном, то небожителем. Мне грезились отражения облаков, пронизанных лунным светом, похожие на огромных птиц. И среди этих облаков белым призраком парила женщина в развевающихся одеждах - в ней воплотилась красота мира, который лишь на миг является гаснущему взору.

Все непостоянно

В непрочном и печальном мире сне,

И что пробудит, что пробудит нас?

Этот голос, способный содрогать небеса, не мог принадлежать женщине. Он не мог принадлежать земному существу. Это был голос божества. Голос демона. Голос существа могущественного, как само небо. Он был светом, он был вечностью. Я не слышал ничего, кроме этого голоса, не видел ничего, кроме белой фигуры в маске молодой женщины. Она казалась мне самым прекрасным существом в этом бренном мире. Я знал, что смерть не властна над ней. Она тоскует по ушедшему возлюбленному так же, как много столетий назад. Облачаясь в его одежды, она видит его отражение в спокойной воде - образ, который она сохранила в своем сердце. Их двое. Он и она. И невозможно отличить, где сон, а где явь, где бренный мир, а где его отражение, ведь луна едва успела взойти, а другая, желтая и жаркая, льет унылый свет на печально склоненную маску.

Банановым листом непрочным

Уходит сон...

Кто-то звал меня по имени. Это был Синдзо-сама.

Можно себе представить, что я испытал в тот миг. Вместо того чтобы охранять господина, я не просто потерял бдительность, а и вовсе заснул. Я склонился перед ним, покраснев от стыда. Но к немалому облегчению заметил, что его занимает нечто более важное, чем промах незадачливого вассала. Представление к тому времени, уже закончилось, и сцена была пуста. Синдзо-сама не отрывал взгляда от цветка жасмина на краю помоста. Его глаза пылали темным, жестоким огнем.

-Разыщи его и узнай его имя, - медленно вымолвил Синдзо-сама. Он даже не уточнил, чье. Как будто в тот миг он не мог думать ни о ком другом. Я встревожился не на шутку. С ним, без сомнения, было что-то не так. Оставлять Синдзо-сама в таком состоянии было, по меньшей мере, неосмотрительно, но спорить с Синдзо-сама - занятие бесполезное. Оставалось выполнить его приказ как можно быстрее.

За сценой сновали какие-то люди. Гадатели предсказывали сильный ливень и ветер, так что они спешили разобрать декорации. Я подозвал одного из них, намереваясь расспросить его, и внезапно ощутил чей-то пристальный взгляд. Кто-то стоял поодаль, справа от меня, в тени плетеной ширмы. Стоял так тихо, что даже дыхание было еле слышно. Заподозрив синоби, я слегка повернулся и скосил глаза. И потерял дар речи. Юноша лет двадцати, облаченный в роскошный костюм придворного эпохи Хэйан, пристально и как будто даже оценивающе разглядывал меня, изящно прислонившись к ширме. Он был без парика и маски прекрасной дочери Ки-но Арицунэ. От иллюзии чарующей женственности, сотканной во время представления, не осталось и следа. Его тонкое и точеное, несколько продолговатое лицо было аристократически бледным. Плотно сжатые губы и задумчивые глаза, полускрытые тяжелыми веками, выдавали суровый и замкнутый характер. Я видел образ "кавалера давних дней" - образ, который видела призрачная дева в спокойной воде колодца. Но тот, кто стоял предо мной, не был призраком, он не носил маски, в которой обитал дух поэта Аривара. Он был живым, настоящим. Я мог дотронуться до него.

Он смотрел на меня с каким-то снисходительным интересом, который в другое время вызвал бы во мне тень недовольства, но в тот момент почему-то воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Я не мог оторвать от него взгляд, пока не сообразил, что веду себя невежливо.

-Мое почтение, - сказал я и слегка поклонился.

-Какая встреча, - вкрадчиво прошептал юноша. - Соблаговолите последовать за мной. Это место не годится для разговоров.

С трудом скрыв недоумение, я согласно кивнул и, сгорая от любопытства, шагнул за ним в тень ширмы. Бумажные фонари раскачивались от ветра, порождая танцующие тени, но тень ширмы почему-то оставалась неподвижной. Миновав сад, мы поднялись на просторную, ничем не освещаемую террасу.

-Почему вы пришли? - без всякого перехода спросил юноша. - Времени еще предостаточно, так и передайте своему господину.

-Извините, но, мне кажется, произошло какое-то недоразумение, - вставил я, раздумывая, насколько рассердится Синдзо-сама ввиду моего долгого отсутствия. - Я лишь хочу выразить вам свою признательность за восхитительное представление

Он удивленно повел тонкой бровью:

-Это все?

-Да, - ответил я.

-Тогда прошу меня извинить. Вы правы, произошло недоразумение. Не смею вас дольше задерживать, - Это было сказано тоном, не терпящим возражений.

-Взаимно, - с полуулыбкой ответил я и добавил:

- Мне почему-то кажется, что это не последняя наша встреча.

На языке вертелся вопрос, но задавать его было ни в коем случае нельзя. Иначе тайна, которую заключал в себе мой собеседник, ускользнет, лишь поманив обманным светом. Я развернулся и зашагал прочь, не успел отойти и на десять шагов, как он окликнул меня.

-Подождите.

Широко раскрытые глаза зловеще блеснули в ночном сумраке.

-Передайте своему господину, что меня зовут Наринага Ивао. Кажется, он хотел это знать.

К счастью, я успел вернуться раньше, чем терпение Синдзо-сама достигло своего предела. Он ожидал меня в своем паланкине, в окружении слуг и телохранителей. На обратном пути я всеми силами старался изгнать посторонние мысли, дабы они не отвлекали меня от прямых обязанностей, но все тщетно - чудесные грезы, навеянные представлением, странным образом переплетались с последним разговором, и в этих грезах мы с Наринага бродили под ветвями цветущей вишни. Думать об этом было приятно и даже волнительно. Хвала богам, за время, пока мы добирались до особняка господина, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Правда, дважды в поле видимости появлялись те, кого мне чрезвычайно не хотелось подпускать к Синдзо-сама на расстояние полета стрелы, но они не проявляли враждебных намерений, и я не счел нужным нападать на них.