ХОЛОДНЫЙ МИР
© Juxian Tang
Дан обнимает его за шею, жарко и властно. И его дыхание тоже жаркое, обжигающее ухо. Никита слышит эти громкие, отрывистые вдохи, и с каждым из них он входит в тело Дана еще чуть глубже. Его член зажат в горячем, скользком плену, восхитительно тесном. Яркие губы Дана приоткрыты, ресницы полуопущены, и это странно меняет его некрасивое лицо, делает его почти прекрасным.
Дан мотает головой, и его мокрые волосы бьют Никиту по лицу. Волосы Дана превратились от пота в сосульки уже на сцене, а теперь, к концу ночи, и вовсе выглядят ужасно, но Дан не парится по этому поводу. Любому другому Никита бы этого не простил. Но не Дану. Дану он прощает гораздо больше, чем некоторое пренебрежение гигиеной.
Тогда, на сцене - достаточно быстрых, почти случайных слов во время такого же почти случайного объятия: "Дождись меня". И Никита тут же забывает, как только что собирался уйти, как думал, что вот и ладно, все закончено, он свое дело сделал, зачем ему слушать, как еще полтора часа публика будет выкрикивать имя Дана, смотреть, как к нему тянут из зала руки.
Он забывает свое раздражение, что испытывает благодарность к Дану за свою песню, за возможность снова выйти на сцену и петь... пусть это была всего лишь одна песня, но они выкрикивали и его имя, они ждали его... Хотя глупо, это ведь он оказывает Дану услугу. Но Никита так скучает по сцене. Кто бы мог подумать - после того, как все твердили, что его слабое место - именно живые выступления.
И то, что Дан едва обратил на него внимание, когда он пришел в клуб - едва кивнул, весь занятый музыкантами, техниками, разговорами по мобильному, своими гитарами - это тоже не имеет значения.
"Дождись меня". И Никита ждет, стоя за сценой, и смотрит, как Дан вихрем носится по сцене.
Он ждет, и его сердце сжимается от восхищения, которое он не очень-то хочет испытывать. И на несколько мгновений это восхищение почти готово затопить ледяную, бесконечную пустоту у него в груди. Почти - но не успевает.
Он знает, что будет дальше, после концерта - и так оно все и есть. Тусовка, а потом, еще несколько часов спустя, все заканчивается, как и ожидалось, в его квартире, в его постели, И Дан выгибается, насаживая себя на его член, и Никите тяжело и неудобно его держать, ребра Дана скользкие от пота. Но Дан всегда хочет это делать лицом к лицу и как можно ближе, и, как всегда со Даном, у того получается все, что он хочет.
Только Дан не знает, что холодное, стылое чувство в груди Никиты никогда не было сильнее, чем сейчас. В памяти звучат чужие слова, которые ему так нравилось петь когда-то... когда ему казалось, что все впереди и что у него будут свои слова, которые значат так же много:
Welcome to where time stands still
no one leaves and no one will
Moon is full, never seems to change...
Он не хочет думать о прошлом, об этой песне, на которую он просил Генку сделать кавер - незадолго до того, как все окончательно пошло прахом. Это прошлое, которое хотелось бы забыть, потому что вспоминать слишком больно, но забыть не получается.
Но голос, непохожий на его собственный, твердит эти слова - холодный, отстраненный голос, диссонансом с горячим дыханием Дана - и замораживает все внутри него.
Этот голос напоминает ему - все зря. Ничего не изменится. Ничего не имеет смысла. Это всего лишь одна ночь, и будет утро, и он снова будет один. И опять никому не будет до него дела. И опять ему некуда будет идти, потому что его нигде не ждут.
Разве может Дан понять это? Дан, такой удачливый, такой популярный, Дан, который нужен всем. Которого никто ниоткуда не выгонял, а если вдруг, в момент помешательства, даже решат выгнать, то его тут же примут с распростертыми объятиями в десяти местах.
И что Дан делает здесь, с ним? Почему именно с ним, ведь Никита видел, как этой ночью тот обнимался, кажется, с двумя сотнями людей. Наверное, как всегда - это всего лишь акт милосердия со стороны Дана. О, Никита может представить, как Дан говорит что-то вроде: "А давайте позовем Ника на автограф-сессию, пусть помелькает перед публикой". Или: "Надо дать Никите возможность спеть на сцене, а то он забудет, как это делается". Почему нет? Дану это ничего не стоит, он может позволить себе быть щедрым.
Дан многое может. Его самого - *много*. Его хватает на все - на то, чтобы играть три часа, чтобы петь, чтобы потом еще часами тусить - и вот теперь, наконец, скользить вверх-вниз вдоль Никитиного члена.
Дана хватает даже на Никиту. А его, Ника, слишком мало. И он знает, что эта ночь - всего лишь еще одна ночь, которую ему почти удалось прожить, ни о чем не думая (и если после всего выпитого завтра утром будет болеть голова, то не думать можно будет и утром). Такие ночи переходят в дни, а дни превращаются в недели, и время идет, утекает сквозь пальцы, а вместе с ним жизнь, и ему 34 года... а когда-то он думал, что если не завоевал мир в тридцать, то можно ставить на себе крест.
Ну так давай же, ставь, складываются мысли в холодные слова, неужели ты до сих пор надеешься, что будешь чем-то большим, чем экс-"Стрельцы"? Чего же ты ждешь?
Но, кажется, еще одна ночь все-таки недостаточно непереносима, чтобы все закончить. Пусть даже пустой голос продолжает твердить:
Sleep my friend and you will see
that dream is my reality...
И под эти слова Никита подается навстречу Дану, входит еще глубже, и Дан выдыхает - почти со всхлипом - а его рот искажается в полуулыбке-полугримасе. Его ноги сжимаются вокруг бедер Ника, конвульсивно, несколько раз, и Никита знает, что тот достиг пика.
А несколько мгновений спустя туманные глаза Дана открываются - и его ладони ложатся на лицо Никиты, словно баюкая его.
- Да, вот так, вот так, ты молодец, мой хороший, - бормочет Дан, и в его взгляде нежность и любование.
И Никита вспоминает, как таким же одобрительным, торжествующе ласковым взглядом Дан иногда смотрел на него, когда он записывался - и этот взгляд навсегда покорил его, заставил чувствовать себя таким особенным... Он тогда был готов на что угодно ради этого взгляда...
Никита зажмуривается, и Дан притягивает его к себе еще ближе, еще теснее - и с очередным толчком Никита кончает, чувствуя, как судорога удовольствия проходит сквозь него.
И тогда, не открывая глаз, в темноте, в сплетении тел, зажатый жаркими руками Дана, Никита почти готов поверить, что все это *имеет* смысл. Что все может измениться, нужно только поверить в это. Что он не один.
* * *
Дан сидит на краю дивана, голыми ступнями на полу. Бутылка пива медленно нагревается в его руке, затекая мелкими капельками влаги. Он не хочет пить, пиво уже в него не лезет, но он все равно пьет. Ему нужно это время, нужна эта пауза, и он подносит горлышко к губам, делает еще один глоток, холодный настолько, что кажется почти безвкусным.
За окнами ночь уступает место серому рассвету.
Позади него, на диване, Никита спит - точнее, притворяется, что спит. Глаза закрыты, дыхание почти ровное. Дан бросает на него короткий взгляд. В этом блеклом свете Никита кажется усталым и каким-то хрупким. Волос слишком много - заняли всю подушку, а под глазами темные круги. Он кажется таким... уязвимым. Уязвленным - может быть, это слово подошло бы лучше.
Наверное, так оно и есть. Есть люди, которые лучше всего умеют делать себя несчастными, обрекают себя на несчастье с каким-то торжествующим упрямством. И Никеша один из них. Он *уязвлен* жизнью. Ему больно... хотел бы Дан не замечать этого.
Ну да, как же, удастся ему не заметить. Никита не даст об этом забыть.
Так, как сейчас, наверное, лучше всего. Ник все делает правильно. После бессонной ночи, после шального секса - что еще нужно нормальному мужчине, если не сон. Но у Дана всегда было слишком много энергии, и ему всегда надо было выжигать эту энергию - пока она не сожгла его. Вот и сейчас, он сидит и пьет, и спать ему совсем не хочется.
Может быть, думает он, Ник притворяется спящим, чтобы дать ему шанс встать и уйти. Одеться и тихонько притворить за собой дверь - так, чтобы щелкнул замок. Может быть, думает Дан, это то, чего Никеша хочет - остаться одному. Или это то, чего он больше всего боится. При этой мысли сердце у него стискивает от жалости и злости.
Ну что я могу сделать, думает он. Что я могу сделать для тебя? Ты уже не мальчик, я не могу взять тебя за руку и вести тебя по жизни. Я не ангел-хранитель и я не могу решить твои проблемы. Я не могу создать для тебя жизнь, в которой все будет так, как ты хочешь - где все будут любить тебя, никто не будет видеть твоих недостатков, где все твои ошибки можно будет исправить, и допустить вновь, и снова исправить.
Но самое смешное, что иногда мне хочется... хочется сделать все это для тебя.
С тобой нелегко, ты знаешь это? Наверное, ты не замечаешь, как больно ты умеешь делать. Знаешь ли ты, что, когда ты открываешь глаза, через мгновение после оргазма, я читаю в них враждебность и обиду - словно держу в своих объятиях врага или нанес тебе удар в спину. Ты не представляешь, каково это.
Вот только я знаю, что больнее всего ты делаешь самому себе.
Я знаю это, мой сложный, мой гордый, болезненно самолюбивый, мой изломанный мальчик... мой хороший.
И поэтому я не могу так просто уйти.
Дан осторожно протягивает руку и проводит пальцами по руке Никиты, по рисунку татуировок. Если он притворяется, что спит - ну пусть притворяется, значит, он не будет возражать против этого.
Я не хочу оставлять тебя одного, думает Дан. Хотя это легче всего. Но я не люблю делать то, что легко. И может быть, у меня хватит сил для нас обоих.
Он ставит на пол почти пустую бутылку пива и задевает пальцами брошенный рядом с диваном браслет Никиты. Холод металла почти обжигает.
Дан ложится - устраивается у стены, там, где, если постараться, можно найти достаточно места, чтобы вместиться туда, и чуть отодвигает с подушки волосы Ника. Плечо Никиты неудобно утыкается Дану в грудь.
Холодный какой! Ну вот, Дан так и знал - он совсем закоченел. Хоть бы укрылся перед тем, как изображать из себя спящую красавицу. Дан вздыхает и натягивает одеяло на них обоих.
И ему чудится - или он действительно слышит - всего лишь один легкий вздох, вздох облегчения, и Никита слегка расслабляется, подаваясь к нему, и вмиг становится как-то удобнее, словно их тела нашли ту позу, в которой больше не мешают друг другу.
И Дан думает, что все-таки правильно сделал, что не ушел.
КОНЕЦ
