OBJECT D'ART

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!!! Данный рассказ содержит сцены гомосексуального секса, сексуального насилия, жестокости, нанесения увечий, инцеста, убийства с целью получения сексуального удовлетворения и каннибализма. Если вас беспокоят такие вещи (говорите, что да, беспокоят? странно, странно :-)), то вам лучше не читать этот фик. Я серьезно. Это одна из самых сумасшедших вещей, которые я когда-либо писала - а это о чем-то говорит.

© Juxian Tang

- Ты ведь не плачешь, Дэнни? Ты уже слишком взрослый для того, чтобы плакать.

Мой дядя повернул меня к окну, заглядывая в глаза в поисках следов слез. Его широкие ладони, лежащие у меня на плечах, казались такими тяжелыми, что я даже не пытался сдвинуться с места. Впрочем, я не плакал - он мог не беспокоиться.

- Отлично, - сказал он и быстро прижал меня к себе. Тепло, исходящее от его тела, и его запах - резкого одеколона и табака - окутали меня. На мгновение я почувствовал такую слабость, что едва удержался на ногах. Чувствовать защиту его рук и его присутствия было почти невыносимо хорошо.

- Я рад, что мне не придется стыдиться тебя, Дэнни.

- Да, сэр, - сказал я.

- Тогда поехали.

Мы вышли из дома, и я смотрел, как он запер входную дверь. В последний раз - я видел это в последний раз. Больше мы сюда не вернемся. Дом был выставлен на продажу, и вскоре здесь поселятся другие люди, которые ничего не будут знать, ничего не почувствуют. Для них этот дом будет просто домом; а все, что знал и помнил я - о пропитанном болезнью воздухе, о разбитых зеркалах, о ее криках и шепоте - я тоже должен был забыть. Запереть на замок и выбросить ключ. Даже если это и было не так легко.

В машине мне хотелось, чтобы он снова обнял меня - но он этого не сделал, мой дядя не слишком признавал ласки и редко делал исключения. Впрочем, жесты не имели никакого значения. На самом деле, то, что он сделал ради меня, было важнее любых нежностей.

Он не позволил отдать меня в приют. Он приехал из Америки на следующий день после того, как умерла моя мать. Я никогда не видел его раньше - да и неудивительно: он был братом моего отца и жил на другом континенте - а мой отец уже много лет был мертв - так что поддерживать родственные связи с дядей не получалось.

Но когда я остался один, он не отказался от меня. Я смотрел украдкой на его суровое лицо с перебитым носом - он мало напоминал моего отца - по крайней мере, мой дядя казался намного старше - и больше: широкий, даже обрюзгший, но несомненно сильный. Мне нравилось это. Мне нравилось, что он такой сильный. За последний год я так устал быть сильным, так устал быть тем, на кого расчитывают...

И сидя рядом с моим дядей, я думал, что никакие слова благодарности не могут выразить того, что я чувствовал - потому что он увозил меня. Увозил меня в другую страну, туда, где я надеялся, я смогу избавиться от всего - от памяти об истощенном теле моей матери, которое я поднимал, меняя под ней простыни - от ощущения ее распущенных волос, прижатых к моим губам, когда я держал ее в своих объятиях - о той близости между нами, которой я не хотел, но не мог отказать ей.

* * *

Мой дядя был обеспеченным человеком. Его дом в респектабельном пригороде Денвера каким-то образом соответствовал его внешности - был не новым, но солидно построенным, казалось, созданным для того, чтобы стоять сто лет. Мне нравился этот дом; вообще-то, мне все нравилось в Америке. Я чувствовал себя так, словно, чем меньше здесь все напоминало Лондон, тем лучше.

Я снова пошел в школу - оказалось, что я не так уж сильно отстал за то время, когда пропустил занятия. Я немного боялся, удастся ли мне найти друзей, но все оказалось в порядке. Дядя был доволен, как у меня все получается.

- Признаться, я беспокоился, что ты доставишь мне проблемы, Дэнни, - говорил он иногда после ужина; за ужином мы обычно молчали, он считал, что, когда ешь, надо сосредоточиться на еде. - Я не слишком хорошо лажу с детьми. Впрочем, ты ведь уже не ребенок, тебе четырнадцать. И в любом случае, ты оказался самостоятельным молодым человеком.

- Спасибо, сэр, - отвечал я.

У меня была своя комната, которую я обставил по своему усмотрению - и дядя даже редко туда заходил, предоставляя мне свободу. Обязанностей у меня было немного; два раза в неделю приходила прислуга, которая наводила порядок в доме и готовила, а от меня дядя хотел только, чтобы я вечером разогревал ужин - и не в микроволновке, а в духовке - мой дядя не любил всякие эти штуки с волнами. Но для меня это было пустяками - когда я ухаживал за матерью, мне пришлось научиться делать гораздо больше.

По образованию мой дядя был врачом. И в молодости он провел несколько лет в составе каких-то совершенно фантастических экспедиций, которые изучали малоисследованные районы Африки. Все стены в гостинной у него были увешаны масками из темного, гладкого дерева. Мне нравилось рассматривать их, как и другие экзотические вещички - некоторые из них были совершенно сумасшедшие, как ожерелье из... в общем, из высушенных пенисов. А в закрытом стеклянном ящике у него стояла ссохшаяся до размеров кулака чернокожая голова - подарок вождя одного из племен, как говорил мой дядя.

Мне нравилось, когда он рассказывает о своих путешествиях. Иногда по вечерам к нему приходил его друг и бывший однокурсник, доктор Стеллер, и тогда они сидели возле камина часами, пили коньяк, курили и обсуждали всякие вещи, в том числе и вспоминали события из прошлого.

Мой дядя не был больше практикующим доктором. Как он сам говорил, бизнесмен из него получился лучший, чем врач. Сейчас он владел фармацевтической фирмой и, кажется, был не против, чтобы я подумал о том, чтобы освоиться немного с этим бизнесом.

- Как бы то ни было, - говорил он, - кому-то мне надо будет все это передать. Семьи у меня нет, единственный брат мертв... да в общем-то, Дэнни, ты и есть моя семья.

Со всей этой интересной жизнью - школа, новые друзья, дом - у меня почти не оставалось времени, чтобы думать о прошлом - чтобы думать о ней. А может быть, я очень старался сделать все так, чтобы не оставалось. И, наверное, именно поэтому она приходила ко мне ночью, когда я не мог поставить преграду между ней и собой.

Скорее всего, это был сон - хотя мне и казалось, что мои глаза открыты, а я все так же вижу ее тонкую фигуру на фоне окна, в ночной сорочке, которая была единственным, что она под конец носила. Ее руки были сложены на груди, и каким-то образом даже в темноте я мог видеть грусть на ее лице - и как ее губы шевелятся, когда она шепчет:

- Дэнни, сыночек, иди ко мне.

А потом она опускала руки - и сорочка вдруг исчезала - и я видел ее ничем не прикрытое тело - два ужасных шрама на месте ее грудей.

Они ампутировали ей обе груди - но рак уже проник глубже к тому времени, в ее кости, легкие и желудок. Она умирала так долго...

Но она в конце концов умерла - я знал это - и как только я об этом вспоминал, фигура моей матери рассеивалась перед моими глазами - а впрочем, ее, скорее всего, никогда и не было.

И все же после этого я часто лежал в холодном поту, думая о ней - пока мои мысли неизбежно не принимали то самое направление. И думая о том, как она прижимала мою голову к своей изуродованной груди, а мой член скользил в теплой, тесной влажности ее щели, я начинал ласкать себя - и под воспоминание о ее задыхающемся шепоте:

- Да, Дэнни, сделай это, ты один можешь заставить свою мамочку чувствовать себя хорошо, - я кончал, изливаясь себе в руку.

Но это случалось только иногда, только ночью - и днем я всегда мог убедить себя, что ничего этого не было, что мне все удалось забыть.