РЕАЛЬНОСТЬ НОЧИ

© Juxian Tang

Никита не помнит, как он здесь оказался. Чужой дом, незнакомые лица, и музыка грохотом отдается в висках: одновременно включены музыкальный центр и телевизор. Но это неважно - куда важнее знакомый, чуть сладковатый привкус травки во рту - и голова чуть кружится, и движения кажутся плавными и расслабленными. А значит, все идет так, как надо.

Никита даже может предположить, что он здесь делает. Наверное, как обычно, под вечер накатила такая тоска, что он не знал, куда деться. И оставаться дома, в пустой квартире с молчащим телефоном, было невозможно, только на людях можно было с этим справиться... а быть на людях значило пить - и кто-то, должно быть, не просто заплатил за его выпивку в одном из баров рядом с Арбатом, а позвал с собой.

Никита смутно помнит машину, куда набилось столько народу, что нечем дышать, и рядом коротко стриженый парень, его пальцы вплетаются Никите в волосы, стягивая резинку, и шепот:

"Меня всегда занимало, это у тебя свои или химия?"

Потом в воспоминаниях пропуск, и вот Никита здесь, и где это здесь, он не знает, да его это и не особенно заботит. На окнах тяжелые шторы. Никита отодвигает одну из них. Высоко. Окно плотно закрыто, и это хорошо, потому что иногда в последнее время открытые окна имеют для него какую-то особую притягательность. Как банально. Видит Бог, об этом кто только не пел, чтобы воспринимать это серьезно... И все же это правда.

Еще совсем светло, но сейчас темнеет поздно, Никита даже не представляет, который час.

- Ах вот ты где!

Пальцы сжимаются на его локте, разворачивают. Незнакомое лицо, короткая стрижка. Это тот же, что был в машине, или другой? На мгновение ему кажется, что он заблудился и не может вспомнить... Никита скрывает растерянность сияющей улыбкой. Парень улыбается в ответ.

- Мне говорили, что тебе нравится, когда тебя называют Козлик - правда?

Дурацкий вопрос. Кому это может нравиться? Но парень не ждет ответа, тянет его обратно к дивану, где справа и слева незнакомцы, но это ничего, так даже лучше. Кто-то протягивает косяк, кто-то хлопает по плечу.

- Давай, Никеш, составь нам компанию.

Он составляет. А через мгновение чьи-то губы прижимаются к его рту, и Никита рассеянно думает, что он успел такого натворить, что с ним ведут себя так бесцеремонно. Впрочем, у него это всегда было легко. А после травки тело кажется онемевшим, как под анестезией, так что почти все равно, что с ним делают.

Все равно. Ему все равно, потому что это ничего не изменит - никогда не изменит сказанных слов, тех слов, что он пытается забыть, затаскать, стереть из памяти вот уже который день - и порой ему почти это удается. Но воспоминание - как острый нож, не тупится со временем, а у него не хватает ума перестать трогать лезвие.

Дан, будь ты проклят... как ты мог сделать это со мной? Как ты мог заставить меня поверить тебе... чтобы потом вот так оттолкнуть?

- Никит, я больше так не могу. Пойми меня. Я всего лишь человек. У меня семья, у меня есть любимое дело. Мне есть, для чего жить.

- Как будто я мешаю тебе жить.

И страстный, серьезный взгляд Дана.

- Ты мешаешь. Ты... все слишком сложно. Ты... Я думал об этом. Чтобы быть с тобой, нужно только быть с тобой... забить на все остальное. Я не могу так. Ты разрушаешь... себя и свою жизнь. И я знаю, что если останусь с тобой, ты разрушишь и меня.

Никита усмехается привычной, кривой усмешкой.

- Я везде некстати, да? Не ты первый так говоришь.

Голос Дана звенит от гнева:

- Но ты ведь никогда не делаешь выводов? Куда приятнее чувствовать себя таким несчастным и одиноким и винить других.

Да, Дан. Это очень приятно. Но откуда тебе знать?

Дан снова смягчается.

- Мне действительно жаль, Никеш. Но я не могу. Ты падаешь вниз. И я не могу удержать нас обоих... я пытался. Я боюсь - я действительно боюсь. Поэтому мы должны расстаться.

- Я... я не понимаю, - тупо говорит Никита. - Нам ведь было хорошо вместе.

Дан выглядит так, словно его ударили.

- Ты поймешь, - говорит он.

Может быть, Дан и прав. Но сейчас, недели спустя после этого разговора, понимание не стало ближе. И легче не стало. И Никита по-прежнему порой чувствует, как будто ему не хватает воздуха. А если он не вдохнет сейчас, то умрет.

Почему? Почему? Ему ведь казалось, что все идет правильно - так, как нужно. И было упоение от объятий, и радость встреч, и Никите даже казалось, что со Даном его жизнь может пойти совсем по-другому, что у него появился шанс.

Со Даном он старался быть лучше - меньше пить, заниматься своим голосом - потому что Дан всегда говорил, что Никите много дано и надо это использовать. Он хотел стать таким, чтобы Дан мог уважать его, мог гордиться им.

Всего этого оказалось недостаточно.

И теперь Дана у него нет - и какой во всем смысл? Никита запрокидывает голову, поворачивая лицо к тому, кто его целует.

- Козлик, я от тебя с ума схожу!

Часы на стене медленно бьют десять. Наверное, Дан уже поиграл со своим сыном и уложил его спать, и теперь они с Олесей пьют чай на кухне - у Дана на холодильнике часы-кошка с двигающимися глазами... У Дана вообще много прикольных вещей. Никита вдруг вспоминает еще кое-что - меховую игрушку, произносящую механическим голосом "Я-люблю-тебя", стоит ее пошевелить. Никита впервые наткнулся на нее, когда они со Даном завалились на диван, и перепугался. А потом она ему так понравилась, что он вертел и вертел ее, слушая и смеясь, пока Дан не рассердился и не отнял ее.

Я-люблю-тебя. Я-люблю-тебя. Я-люблю-тебя.

Время съедается, Никита не успевает понять, каким образом обе стрелки вдруг оказываются на двенадцати. Лица вокруг меняются, незнакомые мужчины и женщины - кажется, кому-то он расписывается маркером на ладони, с кем-то фоткается, его куда-то тянут, и он идет, покорно, потому что там тоже есть травка, а значит - можно не думать.

Не думать о том, как Дан стискивал его лицо перед тем, как поцеловать - смотрел в его глаза так пристально, словно видит Никиту в первый раз - или в последний. Как их тела врезались друг в друга, сливаясь, кажется, ближе, чем это было физически возможно. Как они вместе курили, лежа рядом, и пальцы Дана, жесткие от мозолей, скользили по груди Никиты, лениво и нежно, будто восстанавливая в памяти недавно пройденный путь.

Не думать о том, как Дан напрягается и неохотно отвечает в трубку: "Так, ни с кем". Как он сбрасывает звонки Никиты. Как не зовет его на запись нового альбома, а Вадима позвал...

Накатывает тошнота, но Никита знает, что тошнить особенно нечем, он даже не помнит, когда ел. Он высвобождается из чьих-то объятий, садится на краю дивана, зажав голову руками. Воздуха опять не хватает. Но это пройдет. Все пройдет.

- Козлик, что с тобой?

Он отталкивает чью-то руку и пробирается к окну, отодвигает пыльную штору. Ему надо открыть окно, надо...

Опять рука сжимает локоть.

- Ты чего? Идем к нам!

Внезапно все тело становится очень чувствительным - таким, что это прикосновение незнакомого человека раздражает. Как будто все нервы выходят на поверхность кожи.

- Отпусти. Не люблю, когда меня лапают. - Никита видит приоткрытый в изумлении рот, но ему все равно. Он просто хочет уйти отсюда. - Все, я пошел отсюда. Где моя куртка?

- Эй, да ты чего? Мы же обо всем договорились!