Последний тамплиер

© Juxian Tang

Это письмо ты никогда не прочтешь. Не потому, что ты не любишь писем и в определенных жизненных обстоятельствах считаешь их опасными. Не потому, что глупо писать, когда ты рядом – так близко, в соседней комнате – и в тишине, которая наконец легла на Кафу, я слышу единственный звук – твоего спокойного дыхания. Смятые простыни ждут меня – но я еще здесь, на коленях у стола – и все готово для письма: новая свеча, чернильница из муранского стекла, отточенное перо и лист бумаги передо мной.

Я не стану напоминать тебе, как мы встретились; мы и без того слишком часто говорили об этом. Тогда, на корабле из Генуи в Ливорно, я был так болен, что почти не покидал каюты. Но в порту, когда мы с братом появились на палубе... боюсь, наши слуги проявили чересчур много усердия, расчищая для нас дорогу. Хотя и верно, иначе мне не удалось бы не то, чтобы ступить на землю, а даже сойти по трапу. Десятки горожан хлынули на пристань – и, как всегда, я был напуган этим зверем толпы, он казался мне неукротимымŁ впрочем, все же иногда я умел его укрощать. Я отпрянул назад – и если бы не вуаль, скрывавшая мое лицо – самая эфемерная преграда между ними и мной – но все же преграда – возможно, я не нашел бы в себе сил идти дальше. Мой брат обнимал меня, говоря что-то успокаивающее – и, хотя я знал эти слова наизусть, я не слышал ни одного из них.

Мог ли я разглядеть в этот момент человека в богатой восточной одежде – пусть даже я и столкнулся с ним на трапе? Прости. Я знаю, что ты-то заметил меня. Мой взгляд – как ты всегда повторял мне – взгляд попавшего в ловушку зверька – всего лишь на миг остановился на тебе – и я не видел тебяŁ но ты уже не мог забыть. Мой взгляд так растревожил тебя, что ты, всю жизнь равнодушный к музыке, в тот же вечер пошел увидеть, как я выступаю.

В Ливорно я имел успех. Это должно было послужить мне утешением после холодного приема генуэзцев. Ох уж эти генуэзцы! Они всегда больше ценили успехи в коммерции, чем в искусстве. Но рукоплескания ливорнцев – мог бы я сказать, что они радовали меня больше, чем огорчало пренебрежение их северных соседей? Ответ на это был бы «да» для моего братаŁ и я не задавал себе этого вопроса. Я знал только одно: каждый вечер выходить на сцену к переполненному залу мне было все труднее и труднееŁ и я думал, что скоро настанет тот день, когда я просто не смогу заставить себя сделать это. И мне было стыдно ждать этого дня, зная, какую боль это причинит моему брату – но я ждал его с нетерпением.

Да, я уже говорил тебе, и скажу еще раз - я всегда смотрел в зал всего лишь один миг прежде, чем поднять свою скрипку – и в этот миг я видел лишь пелену лиц – а после, когда я начинал играть, и этого для меня не существовало.

Но ты говорил мне, что я смотрел на тебя. Ты приходил каждый вечер, поднимаясь в свою одинокую ложу – ты всегда был там один, хотя, когда мест в зале не оставалось, многие готовы были заплатить любые деньги, чтобы попасть туда.

А вскоре ты появился у нас. Я не узнал бы тебя, даже если бы думал, что мы встречались раньше, ведь к тому времени ты сменил свой бухарский халат на бархатный камзол, но мой брат, который всегда замечал так много, узнал. И он был задет и обеспокоен. Предчувствовал ли он, чем закончится все это? Или, на самом деле, в таких делах ничего нельзя предчувствовать? И еще меньше предотвратить. Как он ни старался.

История повторяется. Только в свое время ты не старался вовсе.

Ты назвал себя Джоном Де Марко. Это имя – Джон, а не Джованни – ты несколько раз повторил его, словно для тебя это было важно – и тогда я провел немало часов, размышляя, почему это важно. Тогда я не знал, что никогда не узнаю этого наверняка – и что когда-нибудь мне будет все равно.

Мой брат пытался положить конец твоим визитам. Но мог ли кто-нибудь когда-нибудь стать преградой на твоем пути? Ты всегда получал то, что хотел. И, надо признаться, я хотел этого также, как ты.

А потом наступил день, когда мой брат сказал, что мы уезжаем. И мне пришлось сказать ему, что я еду – но не с ним, а с тобой. И он ударил меня, опрокинул на пол, и душил, пытаясь сломать мне шею. И когда я уже почти ничего не видел, ты появился за его спиной – а ведь я не ждал тебя в тот вечер, ты должен был заниматься приготовлениями к нашему путешествию – и руки моего брата, терзавшие мое горло, вдруг ослабли.

Ты не позволил мне опомниться, не позволил взять ни единой вещи из тех, что мне принадлежали; «Я дам тебе все», - сказал ты – лишь бы я не оглянулся туда, где на мраморном полу лицом вниз лежал мой брат – но я все же оглянулся – и я увидел, что из спины его торчит оружие, какого я никогда раньше не видел, железный диск с зазубренными краями – и еще я увидел, как розовые языки свечей отражаются в луже густой темной крови.

Ты действительно давал мне все, что я только мог пожелать. Я никогда не спрашивал, откуда ты берешь деньги – я только знал, что денег у тебя больше, чем у самого богатого венецианского купца. Жизнь в путешествиях, которую мы вели, была довольно дорога – а в каждом городе, куда бы мы не приехали, тебя ждало лучшее палаццо, и лучший экипаж, и вышколенные слуги. Но ни в одном городе мы не останавливались дольше, чем на месяц. И ни в один город мы не возвращались дважды.

Да, я никогда не спрашивал тебя, чем ты занимаешься. И никогда не мог узнать о причинах твоих столь частых отлучек. Лишь однажды слово промелькнуло – слово, значение которого я знал лишь смутно – но оно заставило меня затрепетать. Это слово было «тамплиер».

И я тут же постарался забыть. Я просто был слишком счастлив, чтобы помнить. И я действительно был счастлив. Я не лгал тебе, когда ты спрашивал меня, сожалею ли я о тех аплодисментах, которые больше не слышу, о славе, которая сошла на нет. Мне было достаточно одного зрителя, одного слушателя, для которого я мог взять в руки скрипку и провести смычком по ее струнам. Я действительно хотел, чтобы мои руки – руки Стефано Антонелли – «золотые руки», как называли их еще совсем недавно – извлекали звук только для тебя.

Так прошло два года. И, хотя я не могу назвать точно дня, когда чувства наши угасли, когда я понял, что нахожусь в одной постели с незнакомцем – этот день наступил.

Я не виню тебя. Нет, не утверждай, что я затеял все это только ради того, чтобы выплеснуть на тебя очередную порцию упреков. Я виновен. Или никто не виноват, когда любовь уходит – а на замену ей не вырастает ничего нового. Или мы были слишком разными людьми? Даже разными по возрасту: ты был почти в два раза старше мнея, тебя было тридцать два, мне – семнадцать. И твои исчезновения – порой на дни, если не на недели, без всякого предупреждения – начали беспокоить и раздражать меня.

Запертый один, в палаццо, я проводил вечера в тоске, а когда ты возвращался, я находил у тебя не сочувствие, а холодные советы: «Почему бы тебе не развлечься, Стефано? Почему бы тебе не появиться в свете, Стефано? Разве я оставляю тебе мало денег, Стефано?»

И все-таки это была Венеция, где все произошло. Да, ты всегда так любил и ненавидел этот городŁ Тогда я не знал, почему. Я так много вещей не знал о тебе, что легче было бы перечислить, что я, собственно, знал. Но я помню, как изменилось твое лицо, когда мы пристали в порту Кьоджи – и вдалеке, в рассветных лучах, ты увидел белый купол собора Святого Марка. В тот миг впервые – и в последний раз – хотя тогда я этого не знал – твои ледяные серые глаза словно истаяли – и две дорожки слез появились на твоих щеках. И я помню, как ты прошептал по-английски - в этот момент я понял, что на скольких бы языках ты не говорил свободно, именно он был для тебя тем языком, на котором ты учился говорить: “Oh, Mother, why did you have to do it?”

Может быть, не будь твои глаза затянуты теми слезами, ты бы заметил, что путь твой становится скользким. Но не говори, что я должен был это заметить! Я ведь не видел почти ничего, кроме укрытых китайскими коврами стен нашего палаццо.

И вот, как я узнал Лоренцо.

Однажды – тебя не было – раздался стук в дверь. Я не знаю, почему, но слуга не отвечал – и тогда я спустился сам и открыл. Там стояла корзина цветов. Я всегда любил цветы - особенно белые настурции – я разбирал их и думал, как они будут красиво смотреться при свечах – на тот случай, если ты сегодня придешь домой. И вдруг я увидел, как к набережной причалила гондола, и из нее шагнул высокий человек, одетый в черное.

К тому времени я уже так отвык от людей, что растерялся и не нашел ничего лучше, как сделать вид, будто не замечаю его, настолько я увлечен цветами. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно устал от неподвижности в лодке. А потом его тень упала на меня.

И я услышал его голос, его голос, так поразивший меня с первого же мига, с первого слова, такой спокойный, такой ровный – словно внутри говорящего был механизм, отсеивающий всякие эмоции.

- Простите, что беспокою вас, - сказал он, - но мне кажется, я узнал вас. Не правда ли, вы синьор Стефано Антонелли, великий скрипач? Я всегда был и являюсь вашим поклонником.

В тот момент как будто волна огня охватила меня. Как я ни утверждал, что доволен жизнью без сцены, как ни отрекался от удовольствия, что доставлял мне успех – в эту минуту я почувствовал снова, что это значит – когда тебя узнают на улицах, когда в глазах, обращенных к тебе, можно прочесть восхищение.

- Я был на ваших выступлениях, - продолжал он, - в Падуе, во Флоренции, в Неаполе, в ТуринеŁ ЭтоŁ это было незабываемо!

Наверное, я показался ему грубым и бестактным – продолжая молчать, не в силах поднять глаза от цветов, в которые зарывались мои руки, словно прячась.

- Впервые видя вас так близко, без вуали, - говорил он, и хотя его голос продолжал звучать все так же мерно, он наклонился ко мне, чтобы не только никто другой не услышал бы его слов – но и я не проронил ни одного из них. – Я должен сказать, что вы еще прекраснее. Даже эти настурции не так белы, как ваши пальцы.

Я посмотрел на него. Я не помнил, чтобы когда-нибудь я видел его лицо раньше. Совсем обычное лицо это было – но я бы не забыл его: столь идеальной была симметричность его черт, лишь слегка одушевленная взглядом красновато-карих глаз. Ему было больше сорока – и его голова была чисто выбрита по генуэзской моде.

- Нет, не отвечайте, не отвечайте ничего, синьор, - сказал он внезапно, увидев, что я ищу слова и не нахожу их. – Мне хотелось бы услышать, как вы играете, этот звук – звук вашей скрипки мне хотелось бы услышать.

Он назвался Лоренцо Пациолли.