Сотвори себе кумира.

Я узнал его сразу, хотя и не помнил его имени. Шел дождь, а он стоял под дождем. Странно было видеть, как прозрачный мир на глазах плавился, оплывал, как свеча, растекаясь по матово блестевшему асфальту разноцветной водой. Небо таяло голубым, под деревьями собирались яркие мутно-зеленые лужицы, а из рваной прорехи в тучах (с желтизной по краям) густыми, тяжелыми каплями стекал плавящийся темно-золотой огонь. Там, в глубине, словно зарывшееся в перья гигантской серой птицы, распластавшей лохматые крылья над притихшим городом, пряталось солнце. Как будто на непросохшую картину плеснули растворителем, и краски потекли.
Я выглянул из-под крыши подъезда, осторожно вдыхая разлитую в воздухе обжигающе-чистую влагу. Желания куда-либо идти в такую погоду не было; и вот тут-то я увидел его. Он стоял у стены, согнувшись, словно от боли, и его намокшие волосы тоже таяли... Угольно-черной акварелью, которая, однако, не успев достичь земли, становилась прозрачной, как березовый сок. Странная игра цвета. Наверное, он очень изменился с тех пор, но я его почти не помнил. Когда-то в детстве ( девять лет назад? или десять?) мы учились вместе в художественной студии. Рисовали. Он был самым талантливым учеником. ( А тогда казалось, что единственным талантливым.) Яркие, красочные образы выпархивали из-под его кисти, как бабочки, радостные и живые. Он не создавал их, а ловил, как солнечный зайчик карманным зеркальцем; и, покорные его тихому приказу, они разноперой стайкой рассаживались на бумагу. Напряженные, словно готовые каждое мгновение сорваться и улететь.
Никто даже не сомневался, что он станет художником. Он единственный из нас знал язык цветов, и непросто говорил на нем, а слагал стихи, поэмы, баллады, неповторимые и удивительные, как музыка. Да, в них, действительно, была музыка, в его детских рисунках, загадочно-красивая, непривычная для человеческого слуха. Но мне, в числе еще немногих избранных, посчастливилось слышать ее.
Сам не понимаю, как узнал его после стольких лет? Наверное, по глазам. Не по их цвету – я его не помнил – а по выражению: рассеянные, отстраненные, углубленные в себя, иногда настолько, что казались пустыми. В них было странно смотреть..., как в полное неуловимых отражений озеро.
Я раскрыл зонт и шагнул навстречу дождю. Он поднял на меня взгляд, вопрошающий и (я не ошибся!) слегка затуманенный болью. Надо было что-то сказать, но я вдруг оробел. У меня было дурацкое чувство, что стоит мне сейчас открыть рот, и я заговорю на незнакомом языке.
- Мы, кажется, знаем друг друга? Вы помните меня?
Слова получились банальные и, как будто, не мои. Он смотрел на меня без улыбки, но и без удивления; и в глазах его плавали тонкие прозрачные блики, отраженные от воды.
- Я еще не забыл ни одного лица. Лучше будем на «ты», мы ведь, по-моему, друзья детства.
Это было не совсем так; мы никогда не были друзьями. У него, насколько я помнил, вообще, не было друзей.
- Да, конечно. Я давно не слышал о тебе. Чем ты занимаешься? Разумеется, рисуешь? Прости, я не помню твоего имени.
- Цви. Нет, я бросил живопись.
«Цви», - он сказал. Странное сочетание звуков. Конечно, его звали не так, в детстве, по крайней мере. Олег, Олежек, - я вспомнил это позднее, - олень..., Цви. («цви» - «олень» (ивр.)) Он так стремился отделиться... ( не стать непохожим, он и так не был похож на других; а просто уйти в сторону – шаг к обочине, и пусть жизнь грохочет мимо), что даже имя себе выбрал – отдельное.
- Бросил живопись? – я был поражен. – Но почему? Ты так талантлив...
- Был когда-то... Сергей, это долго объяснять.
У него еще в детстве была привычка называть всех полными именами.
Он смотрел теперь в сторону, полузатуманенным взором, все так же опираясь одним плечом о стену.
Я заколебался.
- Прости, если вмешиваюсь не в свое дело. Зачем, собственно, ты стоишь здесь под дождем?
Мне показалось, что на лице его промелькнула усмешка. Нет, наверное, просто слабый отсвет отчаянно прорвавшегося сквозь серые перья облаков солнца.
- Просто так, отдыхаю, - Цви нервно пожал плечами. – Меня тут одна компания всю ночь насиловала, - добавил он тем же ровным голосом, - и вот, стою, прихожу в себя.
Мне показалось, что я ослышался.
- Что? Ты говоришь, тебя изнасиловали? Кто? Сколько их было?
- Какая разница, что ты об этом узнаешь? – сказал Цви, отвечая на мой непроизнесенный вопрос. – Мы тут болтаем по-приятельски; а ведь по сути дела мы почти незнакомы. Детство – не в счет. Перед незнакомыми людьми не так стыдно... А было их, кажется, человек пять..., а, может быть, и шесть, если шестой не ушел раньше... Убери зонт, лучше держи над собой, я все равно уже промок.
Странный у нас получался разговор. И слова, такие же струящиеся и нечеткие, как и все вокруг, бездумно падали и вплетались в дрожащие пряди дождя. И мне приходилось делать над собой усилие, чтобы постичь их жестокий смысл.
Я сделал последнюю отчаянную попытку вырваться из этого тягостного ощущения нереальности.
- Ты простудишься. Может быть, зайдем ко мне, обсохнешь немного. Вот тут, ближайший подъезд.
Едва мы переступили порог и закрыли за собой дверь, как шум дождя прекратился, оставшись там, снаружи, словно за невидимой звуконепроницаемой завесой. Новый мир вокруг был тихим и темным, абсолютно неподвижным; он не таял, не капал и не струился, и не мелькал перед глазами бесконечными многоцветно-серебряными блестками. Я отряхивал зонт, Цви застыл посреди прихожей, и по фосфорическому мерцанию его зрачков я понял, что он вглядывается в полумрак. Он напомнил мне большое дикое животное, случайно зашедшее в тесное человеческое жилище и растерявшееся от обилия незнакомых предметов.
- Сними ботинки и проходи в комнату. Не бойся, я сейчас живу один.
Речная комната, как я ее называл. Комната – озеро. Обои с нарисованными на них зарослями тростника – колкими и хрупкими, точно темно-зеленые лучики фантастической зари. Голубое покрывало на кровати. ( Когда за окном качались деревья, перебивая льющийся сквозь пыльное стекло солнечный свет, по нему пробегали мелкие ярко-синие волны.) Такое же кресло, столик и два стула из полированного коричневого дерева – подводные камни.
Я включил рефлектор, Цви (по моему настоянию) снял совершенно промокший свитер и рубашку, устроился в кресле, протянув ноги к теплу, и благосклонно осматривал комнату. На его губах то и дело появлялась, тут же ускользая, легкая улыбка, как будто то, что он видел, подтверждало какие-то его умозаключения. Я сел рядом на стул.
- Как это случилось, Цви? – спросил я. – Ты знал этих людей?
Я старался, чтобы мой вопрос прозвучал участливо, и, надеюсь, мне это удалось. На самом же деле внутри у меня в эту минуту взрывался целый фейерверк мыслей и ощущений, и я абсолютно не знал, какое из них выбрать. Я был взволнован, просто взвинчен, сам не понимая, чем. Странно. У меня было такое чувство, словно в комнату через окно вдруг вошла радуга, или облезлый кактус на подоконнике неожиданно расцвел огромным диковинным цветком.
- Да, немного, - ответил Цви. – Но не очень хорошо. Так, случайные знакомые.
Я наблюдал за ним: он держался непринужденно, естественно, но немного нервно. Его глаза постоянно меняли цвет, как осеннее небо на горизонте. Сейчас они были сине-зелеными, потемневшими; а при упоминании о надругавшейся над ним компании на десятую долю мгновения горячо вспыхнули и тут же наполнились неудержимым отвращением. Худой, довольно высокий, он полулежал, облокотившись на ручку кресла, в неуловимо-странной позе. И создавалось впечатление, что сидеть ему не совсем удобно. Я разглядывал его руки: узкие, с очень длинными и тонкими пальцами, словно созданные для того, чтобы держать кисть. Мне хотелось увидеть их в покое, но Цви все время сжимал и разжимал их одну в другой, выгибая пальцы почти под прямым углом. Он слегка дрожал, наверное, от холода.
Странно было находиться рядом с ним; как будто от него непрерывно исходило некое поле утонченного, я бы даже сказал изящного, беспокойства, которое обволакивало его, как легкое облачко духов. Я мысленно воссоздал его образ в виде линии с едва различимым для глаза надломом.
- Ну, что ты смотришь на меня с таким упреком? – продолжал Цви. – Знаю, я неосторожен, и не раз был за это наказан. Впрочем, - он слабо усмехнулся, - не принимай это близко к сердцу. Переживу. Лучше поговорим о тебе, вернее о твоих картинах.
Откуда он узнал, что я продолжаю рисовать? Слышал от кого-нибудь, от каких-то общих знакомых? (« Я слишком хорошо знал тебя тогда», - скажет мне потом Цви, когда я, наконец, решусь задать ему этот вопрос.)
Я встрепенулся.
- Хочешь взглянуть на них?
- Не сейчас, - остановил меня Цви испуганным, как мне показалось, жестом. – Уж если смотреть картины, то для этого нужно особое состояние. А я сейчас несколько подавлен... после случившегося, и не смогу сосредоточиться. Если не возражаешь, я зайду к тебе как-нибудь в другой раз.
- Да, конечно, - тотчас согласился я и робко предложил. – Может быть, выпьешь чаю?
Я все ждал, что он заговорит о главном, но не решался торопить его.
Мы накрыли столик, я достал из буфета маленькие полупрозрачные фарфоровые чашечки, специально предназначенные для чаепития в речной комнате. (Мне очень хотелось, чтобы гость одобрил мой вкус.)
Цви расслабленно пил чай, очень крепкий, без сахара; и я все время опасался, что чашка вот-вот выскользнет из его словно неживых пальцев и разобьется. К бутербродам, которые я сделал для него он даже не притронулся.
- Извини, я не могу ничего есть. Я, знаешь ли, пьян был вчера; теперь целый день не будет аппетита.
- Вот как? – я начал кое-что понимать. – Был пьян? А твои приятели? Наверное тоже?
- Вполне вероятно, - Цви небрежно поставил чашечку на стол и снова откинулся в кресле, положив ногу на ногу. – Не знаю, я сам к тому времени уже ничего не соображал... Ну да, я понимаю о чем ты сейчас думаешь. Веду аморальный образ жизни... распустился... так?
- Цви, - сказал я серьезно, - ты бросил рисовать; ты отказался от того главного и единственного, для чего был рожден. Не знаю, по каким причинам, но ты лишил свою жизнь смысла, и нет ничего удивительного в том, что тебе плохо. Не возражай, я вижу, что это так.
Цви перевел взгляд на подоконник, туда, где крупные темные капли уходящего дождя, точно слепые майские жуки, тяжело бились о карниз. Глаза его медленно приобретали оттенок серой речной воды.