Второй попытки не будет

Он неторопливо шел по прямой, как стрела, упирающейся в самый горизонт улице и думал: в этой тишине есть какая-то пустота. Что-то надуманное и бессмысленное, противоречащее самому понятию о целесообразности существования мира. Словно прежде здесь было нечто, очень важное, а потом оно исчезло, оставив после себя вакуум... Пустые и бездарно прямоугольные коробки домов, скучно-белесый, потрескавшийся от резких перепадов температуры асфальт... деревья с пыльной, выгоревшей листвой.
Почему бы сейчас, в разгар дня, на этом бледном, цвета прозрачного сапфира небе вдруг не появиться звездам? Или, например, радуге? А эта чахлая городская яблоня, одиноко притулившаяся к ровно-золотистой, стесанной из крупного, грубо обработанного камня стене дома, пусть расцветет огромными, пронзительно-голубыми цветами. Ну и что с того, что август?
Йонатан мучился от жестокой полуденной жары и недоумевал, отчего так безжизненны и некрасивы люди вокруг... их движения замедленны и ненатуральны, а лица – двумерны, точно спроецированные на плоский экран. Им не хватает живости, так же, как и природе, а их веселость кажется бессмысленной и наигранной и невольно ставит их на один уровень с актерами дешевого провинциального театра. Жаль, что у них никогда не хватит мудрости освистать собственную бездарность и достойно уйти со сцены. Да и куда уйдешь от этой расслабляющей усталости, струйками липкого пота стекающей по спине, от резкого мгновенного чувства собственной ограниченности, от ощущения потери, которой на самом деле никогда не было?
Йонатан равнодушно прошел мимо аляповато-ярких витрин маленьких, дешевых магазинчиков, мимо уличного музыканта, грустно сидевшего на самой обочине дороги в обнимку со своей неуклюжей виолончелью, мимо торговцев серебром и прочей мишурой, заманивающих немногочисленных туристов разложенным на лотках прямо под открытым небом и тускло поблескивающим на солнце товаром... А потом свернул за угол и, словно невзначай, повинуясь мгновенному импульсу, скользнул в слегка приоткрытую дверь кафе. Кафе это было не очень дорогое, но уютное, и Йонатан любил его за красноватый, струящийся полумрак и приятную, светлую музыку, прозрачную, как речная вода, и не мешающую течению мыслей. Оно как будто воплощало в себе его странную мечту о звездах на полуденном небе и о красно-огненной луне, зеркально опрокинутой в неподвижное черное озеро застывшей смолы. Причудливая и уже почти позабытая картина – где и когда он видел такое?..
По сравнению с раскаленной, плавящейся под отвесными белыми лучами улицей, здесь было довольно прохладно; и мягкие, дымные облака света плавали над столиками. Под потолком горели красные, выполненные в виде крупных стеклянных цветов светильники; и тихие, ненавязчивые звуки, чистые и печальные, порхали повсюду, точно огромные, неторопливые бабочки... сострадательно обмахивали большими, невидимыми крыльями волосы и руки посетителей и рассаживались на стенах, покрывая их едва уловимым, нежно-голубоватым сиянием.
Все пространство комнаты искрилось лучистыми, хрупкими призраками, изменчивыми и невесомыми. Они одни казались живыми и искренними в этом обесцвеченном мире заученных форм и бесконечно повторяющихся жестов. Они были подобны мимолетному ощущению тепла, остающемуся после рукопожатия, или прикосновению лунного света к еще не остывшему после дневного зноя стеклу...
Йонатан взял коктейль и сел за самый дальний столик рядом с длинноволосым, неопрятного вида парнем, глаза которого тут же с голодной жадностью впились в ниспосланного Богом симпатичного соседа. Как странно пить похожую цветом на охлажденную кровь жидкость, дурманящую и терпко-сладкую на вкус, и, рассеянно опустив взгляд в бокал, может быть, впервые в жизни не обращать никакого внимания на окружающих.
- Посмотри, какая птица залетела к нам на огонек, - прошептал парень, наклонившись через стол к Йонатану.
Йонатан вздохнул и слегка отодвинулся от него, подавив мгновенный импульс неприязни. Но любопытство взяло вверх... он поднял взгляд... и словно обжегся. Ему почудилось, будто комната начала медленно наполняться светом; но не алым и не темно-вишневым, а легким, играющим, золотистым. Такой обычно исходит от мокрой, пропитавшейся солнцем осенней листвы, неровными пятнами размазанной по отсыревшему, угольно-черному асфальту.
«Залетной птице» было на вид лет двадцать пять. Он стоял, небрежно облокотившись на стойку бара и видимо слушал музыку, а может быть, просто задумался о чем-то своем. Невысокий и как будто даже хрупкий на вид, одетый в ярко-желтую куртку и кожаные штаны парень слегка восточной наружности... В нем было что-то беззащитное и в тоже время отстраненное... словно он смотрел на людей вокруг, но не видел их, погруженный мыслями в свой собственный, странный мир.
Он был красив, но его красота причиняла боль. А когда он протянул руку, чтобы взять наполненный барменом бокал, Йонатан понял, что все его движения отличаются утонченным совершенством.
- Кто это? – спросил он тихо.
Длинноволосый сразу же оживился и, снова придвигаясь ближе, с готовностью зашептал:
- Странно, что ты его не узнал. Это же Менахем Подольский, один из самых популярных певцов нашей эстрады. Второе место на «Евровидении» в позапрошлом году... А клип «Миражи отчаяния» - неужели ты его не видел?
- Менахем... – повторил Йонатан машинально, и голос его невольно дрогнул... как необычно... Почему этот еще минуту назад не знакомый человек поверг его в такое смятение?
- Что, нравится? Если ты хочешь с ним переспать, то лучше и не пытайся, - бесцеремонно посоветовал Йонатану сосед по столику. – Он – «звезда», в твою сторону и не посмотрит. Ты знаешь, сколько у него поклонников?
Йонатан медленно кивнул. Сердце неровно, болезненно билось, словно пойманная в сачок бабочка, ладони предательски вспотели. Нет, попытаться он должен, чего бы это ни стоило. И пусть через два дня он сам будет смеяться над своими безумными фантазиями, сегодня они казались ему исполненными какого-то странного смысла. Как будто вся его жизнь сконцентрировалась в этом неожиданно ярком, ослепительном мгновении...
Одновременно простым и изящным жестом поставив на стойку недопитый бокал, певец вышел из кафе, и Йонатан, словно мотылек, завороженный властно-манящим пламенем свечи, последовал за ним.
Менахем шел не быстро и не медленно, слегка покачивая бедрами и как-то по-детски улыбаясь обжигающе-золотому, уже начавшему неуловимо клониться к горизонту солнцу. Очевидно, и его походка, и улыбка, так же, как и все его манеры были тщательно продуманы и отрепетированы – профессиональная черта человека, привыкшего каждый день очаровывать публику. Йонатан догнал его и слегка тронул за плечо.
- Простите меня, пожалуйста, - начал он и запнулся, не зная, что сказать дальше.
Нет, он никогда не считал себя робким, и смутило его вовсе не то, что перед ним «звезда». (Ведь и звезды небесные нисходят порой до нас, смертных!) Но этот парень был в чем-то другим, каким-то особенным. Йонатану хотелось бы назвать его «необыкновенным», вкладывая в это, банальное, в общем-то, слово никогда прежде не существовавший смысл, и тем самым расщепить плоскую картинку бытия на два независимых, почти не пересекающихся между собой измерения.
- Да, Йонатан?
Ни в его взгляде, ни в голосе не было удивления, а только чуть заметная растерянность с легкой примесью разочарования, как будто он и ожидал этой встречи, но в то же время надеялся избежать ее. «Вы меня знаете?» - хотел спросить Йонатан, но вопрос застрял у него в горле, вызвав слабое жжение в области голосовых связок. Они никогда прежде не встречались. У них едва ли могли быть общие знакомые, да и, вообще, круг общения Йонатана был весьма ограничен. Ограничен?! Он машинально попытался вспомнить, есть ли у него хоть какие-то друзья или хотя бы просто хорошие знакомые, но со смутным страхом и недоумением понял, что не может вызвать в памяти ни одного имени, ни одного лица. Неужели всю жизнь он был так страшно, нечеловечески одинок? Ни с кем не встречался, нигде не работал, живя на скудное социальное пособие; никогда не имел ни родных, ни близких... А родители? Странно... Йонатан не мог припомнить ни одного эпизода из своего собственного детства...
И тогда он заговорил, торопливо, отчаянно, горько, дивясь своей дерзости и путаясь даже в самых простых, обычных словах.
- Я не знаю, что со мной происходит... и, может быть, это прозвучит глупо... но сегодня... именно сегодня, вы мне очень нужны. Прошу вас – это очень важно – подарите мне хотя бы полчаса своего времени... или одну ночь... и я не буду требовать ничего больше...
Он ждал какой угодно реакции на свои слова – пощечины, насмешки, оскорбления... но в темных глазах Менахема (от напряжения казавшихся Йонатану нечеткими и обманчиво-прозрачными, как глубокое озеро с потемневшей водой) была боль и почти жалость.
- Но зачем?
- Воспоминание, - объяснил Йонатан. – Я хочу вспоминать об этой ночи, как о самом прекрасном и дорогом, что было в моей жизни. Я хочу выстроить в своей душе пьедестал и возвести на него вас, но не как популярного исполнителя каких-то там эстрадных песен, а как ангела, однажды милостливо спустившегося ко мне со своих недосягаемых высот. И даже если мне никогда больше не доведется пережить ничего подобного, я буду знать, что однажды это было. Пожалуйста, Менахем! Подарите мне всего одно воспоминание, одно единственное, ведь вам же это ничего не стоит.
Но певец только вздохнул и слегка покачал головой. Смутная тень едва заметной улыбки, беззащитной и грустной, мелькнула в его глазах и тут же растаяла, словно смытая холодной водой безразличия.
- Оно тебе не нужно, Йонатан. Поверь мне, меньше всего тебе сейчас нужно – это воспоминание. Ты просто сам не понимаешь, о чем просишь.
- Нет, нужно, - возразил Йонатан. – Это лучше, чем ничего.
Но у него уже было нечто. Сказочная, странная фантазия окутала его причудливой радугой, в которой почему-то особенно ярко выделялся чистый серебряный цвет. Распушила сври прозрачные, сверкающие перья, подобные расщепленному солнечному лучу. Мир снова обрел краски, и даже небо уже не было монотонно-синим, на нем появились бледно-зеленые всполохи.
Очевидно, Менахем тоже заметил эту перемену. Машинально приняв одну из своих излюбленных поз, состоящую из комбинации рассеянного изящества и сдерживаемой страстности, он пытливо и печально вглядывался в размазанный по острым зубьям домов горизонт.