Возвышенность.

© Мелемина

** *
Плечи под тяжелыми пластинами бронежилета ныли нестерпимо. Видимо, тонкая красноватая пыль набилась под ремни, а пот растворил ее, превратив в кислоту.
Ныли и руки, обожженные на Алом Плато, перед глазами плыла мутноватая скользкая дымка, а короткоствольный автомат превратился в проклятие – с каждым пройденным километром он словно набирал по килограмму веса.
Несмотря на все эти неудобства, Пятый Волк продвигался вперед уверенным, тренированным бегом опытного пехотинца. Под тяжелыми военными ботинками скрипела пыль, на утоптанную дорожку то и дело падали капельки пота, но Волк бежал, иногда закрывая глаза и полностью полагаясь на одни лишь инстинкты и интуицию. Они подвели его лишь однажды, и он не успел среагировать, зацепился за коварно поблескивающую в рыжей траве колючую проволоку и упал тяжело, больно, еле успев сгруппироваться.
Секунду после падения Волк лежал на спине, блаженно отдыхая, облизывая растрескавшиеся губы, а потом поднялся и снова побежал, уже глядя в оба. Местность здесь была опасная, больная почва, изуродованная противотанковыми ежами и окопами, так и норовила сбить с ног, в небольших ямках скопилась кислота пополам с мазутом. Ямки эти Волк огибал с большой осторожностью, опасаясь за ботинки, – других не предвиделось, полоса трупов осталась далеко позади.
Там, на полосе трупов, Волк нашел несколько смятых банок с консервами и питался ими на протяжении всей следующей недели, на привалах вскрывая скрипящую жесть полевым ножом и выбрасывая подпорченные, склизкие куски, выискивая более-менее съедобные. Эти банки и карта составляли его основное сокровище, но вскоре консервы кончились, мясо обитающих в полях зверьков воняло тухлятиной, и единственной надеждой стала карта. Карта, на которой была обозначена Возвышенность.
Волк иногда разглядывал карту часами, слизывая с израненных пальцев выступавшую кровь, всматривался в нее жадно, так, как в детстве смотрел в звездное небо, представляя, что когда-нибудь станет звездолетчиком.
Звездолетчиком стать не удалось. Мобилизация застала Волка в пятнадцать лет, и ничего он тогда не умел, и даже не представлял себе, как выглядит рубка космического военного истребителя. Зато уже через год он отлично знал, как выглядят выбитые из черепной коробки мозги, и как пахнет кислая, протухшая кровь.
Еще через год Волк забыл свое настоящее имя, и вызубрил устав – разбуди его ночью и спроси любой параграф, вскочил бы, вытянулся и ответил. Радостно, громко, сорванным голосом проорал бы что-нибудь вроде: «Мы несем не смерть, но справедливость!».
И нес бы он справедливость дальше, забыв о звездном, прохладном глубоком небе, но случилось что-то, отчего он выжил, а остальные – нет.
И теперь Волк бежал ровным шагом тренированного пехотинца, надеясь только на одно – на кусок истертого пластика, на котором была обозначена Возвышенность.
Там он надеялся найти то, что полагалось ему в его девятнадцать лет – жизнь. Настоящую жизнь, ту, которая почему-то так и не досталась ему во всей красе, утонув в крови и запахе кислоты.
Волк остановился, внимательно оглядел тусклую полосу горизонта, на которой проступали очертания маленьких, ломких силуэтов. Присмотревшись, Волк понял, что силуэты эти – строения, видимо, разрушенной деревушки или городка, и снова ринулся вперед, надеясь найти в городе трупы, с которых можно было бы снять более легкое обмундирование, а главное – найти консервы. Божественно вкусные волокнистые куски синтетического мяса, запаянные в круглые тяжелые шайбы.
Солнце, мутный дрожащий шар, уже клонилось куда-то на запад, пьяное, неуверенное, оно мельтешило перед глазами, и то и дело окрашивалось в алый цвет. Волк смотрел по сторонам, отмечая каждую деталь: ближе к деревушке появились забитые песком и бетоном колодцы, виднелись наспех сколоченные ржавые бараки с покосившимися стенами. Из бараков пахло дерьмом и мочой, а стены их были забрызганы чем-то бурым, разлетевшимся веером.
Вряд ли там можно было найти себе еду. По пути Волк нашел несколько неразорвавшихся гранат, поднял, прикинул на руке, но не взял. Черт знает, кто гранаты эти изготовлял, а весом они были меньше, чем земные, и Волк не стал рисковать: с непривычки он мог бы не успеть рассчитать дальность своего броска при таком весе гранат, а неточность грозила бы неприятностями.
К вечеру он оказался у ворот поселения. Город-не город, деревня-не деревня… Кто теперь разберет. Башня какая-то торчала посередине, кривая и черная, а больше высоких зданий не было, а были только приземистые полуразрушенные домишки. Трупов тоже нигде не было видно, и Волк расстроился. Из-под ремней бронежилета уже стекает липкая сукровица, но без него не обойтись… Как же – пехотинец, военный и без брони? Все равно, что голым в театр припереться. Т-е-а-т-р… Слово-то какое. Помнится что-то о бархатных и шелковых платьях, блистающих обнаженных плечах, строгом звонке, напоминающем звонок при разрядке ультрафиолетовой ловушки.
Волк толкнул ворота и с удивлением обнаружил, что они заперты. Пришлось прижать дуло автомата к замку и нажать на курок. Внутри что-то лопнуло, и дверь поддалась. Волк подождал еще немного, прислушиваясь, а потом решительно толкнул ворота.
Сначала ему показалось, что все – началось, и снова нужно стрелять, уворачиваться, бегать, вжиматься в кислую нездоровую почву, потому что на него вдруг кинулось тонкое, подчерненное ночью тело, но потом он понял, что тело это не нападает, а падает, падает медленно, болезненно подергиваясь, и осталось только подхватить его.
Волк сперва ощупал раненного осколками парня, надеясь найти на нем легкую броню или рюкзак с едой, не нашел, и расстроился вторично. Потом увидел, как в муке подрагивают закушенные губы парня, и как он царапает пальцами тощую грудь, явно задыхаясь. Можно было бы забить его раны антисептиком, потратить на них разряд микрохирурга, лежащего в аптечке, но заряд был чуть ли не последним, да и антисептики на дороге не валялись. По крайней мере, на этой дороге – точно не валялись.
Волк аккуратно спихнул с колен тело парня, поднялся, огляделся. Подвалов много… Это хорошо. Консервы нужно искать там, только предварительно закидывать туда шашки с ядовитым газом, вытравливая всякую животную нечисть…
Парень застонал и с трудом перевернулся на живот, подтянув ноги чуть ли не к самому подбородку. Мучается… пытается уменьшить боль.
Интересно, лаборатории в этих деревнях имелись? Должны же они были где-то заряжать свои «батарейки»?
На роль лаборатории как раз подходит эта чудовищная башня… Волк поправил на плече автомат и пошел по узкой улочке, держа башню в поле зрения.
Пройдя несколько шагов, он остановился. Волк… ты же Возвышенность ищешь… Ты же умница, Волк… ты же жизнь ищешь, настоящую жизнь, прекрасную, сильную и истинную… Разве поймешь ты, что такое эта самая прекрасная жизнь, если бросишь умирать раненного тобой парня? Это раньше можно было всех в капусту, в фарш… А теперь ты, Волк, ищешь Возвышенность… Так нельзя теперь…
Он вернулся, присел перед парнем и расстегнул рюкзак. Плеснув на пальцы спиртом из фляжки, наглухо забил раны антисептиком, не обращая внимания на то, что кровь лилась тяжелыми медленными потоками, а парень выл на одной ноте, страшно, как умирающий. Микрохирург – маленькая умная машинка, - устало пискнул, но раны все же затянул, тревожно мигая разрядившейся батареей. Остались уродливые бугристые шрамы, странно розовеющие на бледной коже парня.
Уже укладывая микрохирурга в рюкзак, Волк знал, что за ним наблюдает не один десяток глаз, но опасности не чувствовал, чувствовал только тягучий, липкий страх, который источали эти взгляды. Полоснуть бы по ним очередью… И им легче, и самому хорошо. Возвышенность, Волк…
Парень неловко приподнялся, шатаясь, схватился за руку Волка и поднял глаза.
- Спасибо, - с трудом сказал он. – Спасибо.
… В одном из подвалов, в которые Волк намеревался закидывать ядовитые шашки, ютилось человек двадцать. Посередине стоял деревянный грязный стол, дощатый, как раз под размер гроба, по стенам тянулись узкие полки, прикрытые различным тряпьем. С полок на Волка смотрели круглые немигающие детские глаза. Видимо, пехотинца так близко они видели впервые. Были здесь и женщины, худые, ротастые, с выступающими ключицами. Женщины смотрели на Волка жалобно, злобно, но молчали. Одной из них оказалась мать раненого паренька – такая же худая, как и остальные, с глубокой грязноватой ямой на месте правого глаза. Мужчин – раз-два и обчелся. Пара подрагивающих старцев, глухих и неразговорчивых, да молодняк. Мобилизация…
Дети-то откуда, хрен поймешь…
Мать паренька усадила Волка за стол, поставила перед ним глубокую миску с тепловатым жидким супом:
- Ешь.
Волк ел, рассматривая обитателей подвала. Делают вид, что заняты своими делами… Только парень этот, который, оказывается, считался охранником ворот, - должность, немало Волка удивившая… Только этот парень смотрит на Волка прямо, с интересом.
- Имя? – спросил Волк, не зная, как с такими еще общаться.
Парень почему-то отвел глаза и промолчал, за него ответила севшая напротив Волка мать.
- Нет у него имени.
- Позывной? – предположил Волк, с сожалением глядя в опустевшую миску.
Заметив этот взгляд, женщина поднялась, исчезла в темноте и вернулась с мятым алюминиевым половником, полным того же супа.
- Позывные – у вас. А у нас имена только у тех, кто по доброй воле рожден. А эти… - женщина пренебрежительно махнула рукой в сторону парня. – Они от таких, как ты, родились. Вы разрешения не спрашивали… А мы вас за людей не считали. Поэтому и дети от вас – безымянные.
Волк наелся, и сонное тепло заставило его сложить руки на столе, чуть расслабившись. Подумав, он сунулся под стол, достал из рюкзака флягу со спиртом. Ты же ищешь Возвышенность… Значит, надо научиться благодарить.
Женщина посмотрела на флягу и опять исчезла в темноте. На этот раз она вернулась с двумя мятыми крышками от походных термосов.
Волк плеснул спирта в обе крышки, свою одолел залпом, а потом смотрел, как женщина аккуратными медленными глотками пьет спирт, окуная тоненькое лицо в тень импровизированной кружки. При неверном освещении показалось, что глаз у нее на месте, и сама она какая-то… Из прошлого, что ли. Наверное, так когда-то пили вино дамы, которые умели ходить в театр.
- А меня зовут Марта, - сказала женщина. – А тебя?
- Пятый Волк, - автоматически сказал Волк, разливая остатки спирта по крышкам.
- Ну, конечно… - усмехнулась Марта. – Пятый Волк, Седьмой Сокол, Двенадцатый Смерч…
Волк увидел, что безымянный парень подобрался ближе и теперь сидит, жадно всматриваясь в его лицо. Был он тощим, невдалым, потрепанным, но с неожиданно глубокими карими глазами, большими. Тревожными.