Армагеддон

Жизнь в двух лицах и четырех историях

Все права на персонажей принадлежат Menthol_blond, все совпадения случайны, все детали взяты из жизни.
Время и место действия: Москва, Март 2006 года

История первая.

1.
-- У меня губы болят.
-- Ну, давай еще разочек. Язык расслабь… Один раз и все. Ну?
-- Э.. ээ.. ээ.. Кхм… Тьфу.
-- Ну вот, молодец, получается.
-- Эээ… Эоу… Тьфу. Дина Марковна, ну я, правда, больше не могу.
-- Это тебе только кажется, что не можешь. Ты же сильный, способный… -- Динкин голос давно пропитался школьной хлоркой и пылью, оброс уверенными, неизменными, казенными интонациями.
-- Глубоко вдохни, впусти в себя воздух... Да, подыши на зеркальце, вот, правильно. А теперь давай вместе. Следи за моими губами. Следишь?
-- Да.
-- Savez-vous planter les choux
à la mode, à la mode,
Savez-vous planter les choux
à la mode de chez nous ?
Я веду рукой, пытаясь нащупать угол одеяла, подтянуть его к себе, отгородиться этим ненадежным ватным щитом от тягучего и беспощадного школьного французского. Сегодняшнему динкиному ученику наступил на ухо очень крупный медведь. Хотя нет… Их там прошагала целая рота.
-- On les plante avec le nez
à la mode, à la mode,
On les plante avec le nez
à la mode de chez nous.
Дивизия, батальон… Армия мохнатых, косолапых медведей, мутно-коричневых, в потеках мела, как порыжелая школьная доска. Кажется, что эти гипотетические медведи топчутся по моему мозгу. По вискам, лбу, переносице. Я стараюсь представить их почетче, в подробностях. Буду считать медведей и, может, обратно усну.
-- à la mode, à la mode…
Да что же это за… Лучше бы Динка снова ставила неведомому недоумку произношение. Или диктовала что-нибудь, выделяя голосом сложные места, взмахивая правой рукой, отсчитывая ритм неизвестного учебного текста.
-- On les plante…
Динка с учеником долдонят дальше. Я пытаюсь понять, что это за ребенок. Двенадцатичасовой или тот, что приходит в три? Кажется, дневной мальчик чуть постарше, и песенок Динка с ним уже не поет. Так я и различаю этих детей – по приглушенным голосам, по висящим в прихожей курткам и обтекающим на специальном половичке маленьким ботинкам.
Все так же, не раскрывая глаз, руки за голову, пальцами – в теплую мякоть подушки… Потянуться, беззвучно зевнуть, рывком сесть. За шторкой трепыхается скользкий мартовский полдень. Динкины ученики – наказание, сумасшествие, малолетние оккупанты, чертова причина для того, чтобы искать штаны и футболку, а уже потом пробираться в дебри прихожей к туалету.
Освобождаю себя из капкана мятых простыней. Шевелюсь, разгоняю остатки бесценного субботнего сна. Пальцы подрагивают, мочевой пузырь призывно ноет.
Мельком, сквозь комнату, с деловыми видом человека, который сидит за стенкой и работает с раннего утра, а теперь вот вышел… Допустим, в коридор, допустим, за справочником…
Косой взгляд в сторону, к столу, украшенному таким же косым лучом маленькой лампы. Ученик вздрагивает, но продолжает давиться текстом упражнения.
Золотистый хохолок на макушке и неловко завернутый, словно подломившийся воротник чересчур теплого для нашей квартиры свитера. А сбоку, у торца письменного стола – юбка в пол, губы в нитку, обруч в волосы, пальцы в замок, упрек в глазах – в меня -- бодрая, строгая, учительская Динка.
Заткнулись, наконец-то…
Отгораживаюсь от мира неправильных глаголов хлипкой дверцей с черно-белой картинкой. Негатив из детства, черный абрис на желтоватой пластмассе. Писающий мальчик, а ныне -- писающий дядька средних лет, который так мечтал выспаться в выходные.
Ученическое полотенце стыдливо откинуло уголок. Кажется, нынешний динкин протеже им не воспользовался…
Во всем этом – в отдраенной до казенной безликости прихожей, свежей прозрачности зеркала, стыдливо скинутыми на кухонный стол или наспех сунутыми в шкаф вещами – влажными, с веревки, потом досушим, вечером – есть что-то бесприютное и неправильное. Как будто дети – и нынешний, с хохолком, и другой, темненький, и толстая девочка, которая приходит по понедельникам и четвергам, а бабушка ждет ее на лавочке у подъезда – именно они, с неправильным произношением, неправильным прикусом, шуршанием в туалете, брызгами на зеркале – они здесь хозяева. А я – квартирант, задерживающий оплату и заходящий на хозяйскую половину во внеурочное время.
Я оглядываю кухню так настороженно, будто и впрямь собираюсь стянуть отсюда какую-нибудь еду. И сжевать ее наспех, не погрев, давясь в кулак, так и не присев на табуретку. Иногда я так и делаю. Но сегодня -- не тот день.
На плите дожидается Динку холодная, напоминающая раскисший гравий гречка. С холодильника на кастрюльку одобрительно смотрит один из динкиных Богов в золоченой рамочке.
Ближе к вечеру Динка уйдет в церковь, опять будет просить у Бога ребенка. Вернется поздно, торжественная и слегка заплаканная, окутанная тайной исповеди. Заглянет ко мне и с учительской интонацией произнесет что-то вроде: "Дима, у нас в приходе опять теплые вещи собирают... Я завтра твой серый свитер в храм отнесу"? Я махну рукой, вглядываясь в монитор компьютера и не понимая, что именно она мне говорит. А через пару дней или недель стану искать свитер, и мы опять поругаемся...
Вскипевший чайник деликатно щелкает кнопкой. Я открываю холодильник и мысленно отделяю строгую динкину еду от своей -- скоромной, греховной, но при этом съедобной и отчасти вкусной. Я не соблюдаю пост, но есть запрещенные вещи под взглядом всезнающего динкиного Бога первое время было малость непривычно. Теперь мне почти без разницы, но греть мясо под носом у добровольно истощающей себя жены -- все равно неправильно.
Великий пост тянется семь недель. Нормальные выходные с нормальной яичницей у нас наступят в конце апреля. До того момента семейный холодильник будет напоминать коммунальный, а супружеский диван будет приравнен к топчану, на котором спят вповалку.
Я довольно долго медитирую над первой кружкой кофе. Потом в кухонную тишину начинает ввинчиваться острое сверло телефонного звонка. Снимаю трубку, в надежде, что там -- мама второго субботнего ученика. "Дорогая Дина Марковна, вы понимаете, Костик-- Павлик -- Винтик-- Шпунтик немножко приболел, так что сегодня мы к вам не придем". Динка отменит урок, мысленно отметив себе "помолиться за исцеление отрока такого-то", а я смогу включить компьютерные динамики и наконец-то залезть в ванную.
Вместо этого по ту сторону телефонной трубки курлыкает бесцветный и бесплотный, чем-то похожий на ладан голос:
-- День добрый, а Надежду можно к телефону?
В первую секунду я очень хочу сказать, что бесплотная женщина ошиблась номером. Что никакой Надежды -- рабы Божией Надежды, именины тридцатого сентября, вместе с Верой, Любовью и Софией -- нет здесь и не было никогда. А вместо нее со мной живет Динка. Моя Динка, малость суматошная, без царя в голове, с трехцветной стрижкой, чешуей колец на смуглых пальцах... Она поет Наутилус и Арефьеву, а не церковные тропари, повязывает бандану на колено, а не платок на голову, и в жизни не откажется от скоротечного или, наоборот, бесконечного секса на первой попавшейся поверхности. Но это неправда. Таких здесь нет. Этой Динки давно со мной нет и, наверное, никогда уже не будет. Это я ошибся номером.
-- У Дины Марковны ученик. Перезвоните через двадцать минут.
-- Спаси Господь, -- откликается восковая тетка.

2.

-- Илья мне про вас говорил... Вы с ним вместе учились, да? -- у новой илюхиной девушки широкие глаза цвета вяленой воблы. Она недоверчиво поглаживает выпуклое брюшко бокала.
Я разглядываю безнадежно-темный экран мобильника. Илюхина сигарета чадит в огромной керамической пепельнице, формой и цветом напоминающей лопух. Камуфляжные пятна, неловко соскобленный ценник -- подарок на двадцать третье, не иначе.
Суббота. Ленивое, блаженное слово. Подрагивает на губах, лопается пузырем ярко-розовой жвачки. Сон до обеда, секс до рассвета... Просто секс. Четыре буквы, ровно столько же, как и в слове "грех". В динкином мозгу одно постепенно превратилось в другое. Как в детской игре, когда заменяешь одну букву другой, получая противоположные понятия. "Море -- горе -- гора"...
-- Дима, вы маслины любите? -- длинноногая вобла вплетается в мое молчание.
-- Да как-то не особенно.
Как правило, мы закусывали шпротами. Или, если с финансами был голяк, шпротным паштетом. Динка запекала его в духовке, на гренках. Обжигала пальцы спичками и ворчала: "Димыч, может вам еще селедочки пожарить?" Илюха виноватился и требовал выпить за хозяйку этого дома. Хотя кухня была его собственная. Эта же самая.
Из окна просматривается детская площадка с притороченными к бетонной загородке мусорными баками. По ребру загородки мелкими шагами семенит мокрая птица. Не то галка, не то ворона... Черная и неловкая, как молодой священник в облачении.
-- А хорошие суши по телефону очень сложно заказать, мы один раз на такое барахло напоролись...
Я сочувствую.
-- Димыч, я ее все-таки нашел! Ты ж не поверишь! -- Илюхин бас раздается из дальней комнаты.
Из коридора в освещенное пятно кухни, как на подиум, выплывает отнюдь не пыльная нераспечатанная бутылка водки.
-- Знаешь, где стояла?
-- В валенке?
-- В китайском термосе. Стекло в труху, а ей все по хрен....
Я недоверчиво оглядываю бутылку. Принимаю ее на ладони -- как необезвреженный снаряд.
Это было чуть позже, когда мы уже съехали от Илюхи на первую съемную квартиру, но часто зависали у него. В тот вечер мы что-то сильно обмывали -- не то мою штатную работу, не то сданную динкину сессию. Решили остаться на ночь, а утром допить то, что уже не вмещалось. Динка пошла прятать последнюю бутылку и застряла в комнате. Я отправился за ней -- и стены коридора казались слишком длинными и сужающимися книзу. Деликатный Илюха потом успел уснуть на кухне. Бутылку наутро так и не нашли, Динка в упор не помнила своих намерений и поглаживала синюшный засос на щеке.
-- А водку разве выдерживают? Я думала, это коньяк должен быть старым...
-- Ритуля, шпроты достань...
Ри-ту-ля... Я на всякий случай повторяю имя... Слоги скользят, как шелуха арахиса.
Илюха пристраивается на кухонный диванчик. Фанерная конструкция недовольно крякает. Пепел застревает в густых волосках на руке.
Стекло звенит, язык немного щиплет.
-- Эх, водку ключница делала...
-- Кто? --- вобла Ритуля послушно лакает мартини.
Вкус как вкус... Обычный, водочный. Я мысленно извлекаю илюхину гостью из сложившегося полусемейного портрета. Заменяю ее другой фигурой.
-- Димыч, а ты помнишь, как мы ботинки Герцену покрасили? -- Илюха хирургически перемещает мои воспоминания в другую эпоху. В ту, что была до Динки.
-- Кому? -- Ритуля делает совсем рыбьи глаза. Я опять полирую взглядом телефон.
-- Понимаешь, моя радость, когда мы вот с этим молчаливым господином поступили в наш доблестный гадюшник... я имею в виду -- в институт...
На самом деле, ботинки на памятнике Герцену покрасил наш однокурсник Олег. Мы всего лишь трепетно стояли рядом, косясь на стенд с результатами вступительных экзаменов. Зато потом, в самом начале первого курса, мы с Илюхой извратились над каким-то приказом с доски объявлений. Приписали перед строгим словом "ректор" порочную букву "Э".

Рюмки мелеют, а потом наполняются вновь. Запас анекдотов заканчивается быстрее, чем водка.
-- Илья, подожди, дальше не рассказывай... -- Ритуля, все еще хихикая, пытается самостоятельно вылезти из-за стола. Оступается, упираясь ладонью мне в плечо.
У нее очень легкие пальцы и тяжелые, не по возрасту выбранные духи. Грудь -- тоже тяжелая -- выпирает из выреза перекошенного свитерка. Через открытое плечо пролегла узенькая лямка лифчика, вторая веревочка перечеркнула бедро. Ритуля похожа на еще не распакованную покупку, которая должна придать этой захламленной квартире обжитой вид.
Я стараюсь угадать, как давно Илюха ее подцепил.
Все его женщины -- от наших общих однокурсниц до случайных соседок по купе -- начинали свой крестный путь в сожительницы одинаково. Они стремительно метили квартиру своими вещами. Ритуля пока еще перемещается по дому в разношенных гостевых тапочках. Значит -- недавно...
Я сейчас почти завидую Илюхе. Познакомились, встретились, проснулись вместе, еще пару раз проснулись вместе, разбежались... Никакого грузилова, никаких обязательств. Самое главное -- вовремя запомнить имя, чтобы утром не было неловко.
-- Как у вас дела? -- Илья ждет, пока дверь на кухню наконец-то захлопнется.
-- Да все так же... -- как можно спокойнее отвечаю я. Динка умудрилась оскорбить Илюху в новогоднюю ночь. Скорее всего -- от голода. Из постной еды у него дома нашлись только маслины.
-- Ну и как она тебе? -- Илюха тыкает пальцем в сторону коридора и понижает голос. Приглушенные слова плывут над столом вместе с дымом.
Я неопределенно пожимаю плечами.
-- Хочешь, я сейчас свалю?
По пьяни в белобрысом Илюхе, напоминающем пухлого младенца с щетиной и сигаретой вместо соски, просыпается восточное гостеприимство, которое порой граничит с идиотизмом. В студенческие годы он одаривал меня любимыми кассетами, а Динку -- мельхиоровыми серьгами покойной матери. Сегодня мне пытаются вручить главную сомнительную ценность этого застолья.
-- Дим, да ты не парься. Она, когда сосет, тогда точно молчит.
От неожиданности я икаю. Мудрый, опытный Илюха, некогда объяснивший мне, что слово "тройник" имеет отношение не только к электрикам, говорит абсолютно серьезно. А еще он не умеет принимать возражения.
-- В общем, я тебе через час позвоню. Если трубку не возьмешь -- задержусь до вечера... В гостях, в общем. Если что -- гондоны в ванной.
В сортире конфузливо гудит вода. Илюха прощально скрипит диваном:
-- Давай, Дим, удачи...
-- Илья, ты куда? -- Ритуля стремительно перекрывает путь в прихожую.
-- Рыбка моя, вы тут без меня не скучайте... Димыч, привет жене! Она уже предала меня анафеме?
Дверь лязгает. Я торопливо, будто украдкой, допиваю Илюхину рюмку. Златоглазая вобла плывет к захламленному столу.
-- Дима, а вы женаты, да?
-- Не сегодня.