Пастораль

© Cайфо

Светлана была классической стервой. Швегер давно понял, что она собирается его оставить, но ищет повод сделать это красиво, свесив на любовника всех собак. Его это не особенно расстраивало, но и форсировать события не хотелось. Мороки с этим – море: искать новую подружку, представлять приятелям и партнерам, выслушивать распускаемые Светланой абсурдные слухи, созерцать недовольные гримаски чужих жен… А одному остаться нельзя, не поймут. То есть, друзья, конечно, вслух позавидуют обретенной волюшке, но на семейные вечеринки звать перестанут. Ведь это значит, что нужно пригласить и одинокую девушку, а тут и благоверные могут встать на дыбы. Швегер все это уже проходил и по второму разу начинать не стремился. Правда, и сил терпеть Свтекины попытки перевести стрелки почти не осталось.
Сейчас он в очередной раз выслушивал ее утомительную речь на тему «Вы, бизнесмены, такие бездуховные». Предполагалось, что Швегер должен выставить себя заскорузлым типом, думающим только о деньгах. Пока получалось плохо. И в театр ходил не реже двух раз в месяц (а чего не ходить, если в фойе даже прибита блестящая табличка с фамилией благодетеля и место в директорской ложе всегда обеспечено), и на храм жертвовал, и Кьеркегора почитывал. Даже отличал одного Мураками от другого. Про больных детей и сирот Светка сначала не заикалась, знала, что в память об умершем от лейкемии брате Швегер с первых же денег отгрохал исследовательский центр, на базе которого лечили ребят, и в каждом квартале лично проверял, как расходуются пожертвования на единственный в городе детский дом. Был у Швегера пунктик на тему того, что меценатские деньги до цели не доходят, приходилось отслеживать.
Светлану, похоже, бесила Швегеровская неуязвимость в вопросах духовности, и она решила (въедливая баба) во что бы то ни стало вскрыть и обличить лицемерие благотворителя.
– Деньги давать – это отмазка, нужно личное участие! – она так пылала праведным гневом, что впору было залюбоваться. – Ну переводишь ты бабки в детдом, но семья от этого не появляется. А семья – главное для ребенка.
– Я не могу быть семьей, я слишком занят. Выходи за меня, и пойдем усыновлять. Хоть троих, – вообще-то Швегеру эта идея даже нравилась. Но он был абсолютно уверен, что Светка не согласится. Ни на троих, ни на одного. И оказался прав.
– Получится, что это я усыновила, вожусь, воспитываю, а ты опять только деньги даешь.
– Пока я работаю, я могу хоть чуть-чуть, но помогать многим, – пожал плечами Швегер. – А если перестану вкалывать, то облагодетельствую только одного. И то не факт.
Вот тут-то Светлана и ткнула торжествующе наманикюренным ноготком в окно.
– Бомжи, – произнесла она веско и сделала паузу.
– Что «бомжи»? – не понял Швегер. Он, конечно, увидел на другой стороне улицы какого-то потрепанного мужичка, собирающего бутылки в матерчатую сумку, но даже не предполагал, какое отношение тип может иметь к предмету разговора.
– То. Вы, добившиеся успеха, смотрите на них свысока. Думаешь, я не знаю, что ты скажешь? «Они сами до этого докатились. Они здоровые люди, шли бы работать». Ты даже не хочешь знать, как они живут, почему шарят по помойкам.
– И ты думаешь, я должен давать бомжам деньги? Или построить ночлежку? Но в городе есть одна социальная гостиница. И я прекрасно знаю, что в ней заполнены далеко не все койки. Эти люди предпочитают жить так, как живут.
– Им нужно дать шанс. Который вы, сытые и довольные, у них отобрали.
Нет, Швегер, конечно, делал скидку на Светкин возраст, на искусствоведческое образование и родителей с претензией на богемность. Он давно привык к тому, что она, холеная двадцатипятилетняя красотка, ни копейки не заработавшая, мнит себя «нищей духом». В смысле, отказавшейся от мирских благ ради… Чего ради и в чем именно выражался отказ, Швегер не понимал. А сейчас, впервые за три совместно прожитых года, решил, что Светлана все-таки дура.
– Какой шанс, Светочка?
– Работу.
– Но они вряд ли хотят работать. Если бы хотели…
– А ты предложи, предложи. Тогда и узнаешь.
Швегер потянул из пачки сигарету, глянул на официантку¸ чтобы принесла пепельницу, и узрел табличку: «Извините, у нас не курят».
– Черт бы побрал… Я выйду, покурю, а ты, будь любезна, попроси, чтобы подали счет.
Светлана фыркнула раздраженно, но он не обратил внимания. Как был, в одном пиджаке, вышел на крыльцо, достал сигарету.
Мужичок на той стороне уже давно выудил из урны все бутылки и теперь пытался втиснуть последнюю в переполненную сумку.
– Неэвклидово как-то, – пробормотал Швеллер себе под нос и вдруг крикнул: – Эй, мужик! Да, ты! Иди сюда!
Тип поставил сумку на заснеженный тротуар и послушно двинулся на зов. Молча встал перед Швегером.
– Работа нужна?
– Я в криминал не лезу.
– Какой криминал? Мне сторож требуется на дачу. Пойдешь? В общем, надумаешь, приходи, – Швегер достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул бомжу. Тот взял, прочитал напечатанное простыми темно-синими буквами на матовой белой картонке «Роберт Оттович Швегер, генеральный директор группы компаний «Проспект», телефон, факс, е-mail, адрес» и вернулся к своей сумке.
Швегер прикурил, затянулся, позвал в пустоту:
– Ниночка!
После пары длинных гудков в гарнитуре возник голос секретарши.
– На всякий случай предупреждаю. Если появится бомжеватый мужик с моей визиткой, запишешь его данные и велишь Андрею отвезти его в Сазоново. Пусть даст ключи от флигеля и пятьсот рублей. Будет сторожем. Мужик, не Андрей. Шесть в месяц ему за глаза хватит.
Ниночка, не задавая лишних вопросов, отключилась.

Светка бросила Швегера через месяц. Сделала все, как и хотела. Высоким судом в лице себя вынесла приговор: «Тряпка», – и на этом основании потребовала себе ту самую квартиру в центре города, которую когда-то объявила безвкусно обставленной. Швегер уступил. Не из-за Светланиной уверенности в том, что апартаменты – всего лишь компенсация за перенесенные страдания и истраченные нервы, а в надежде не видеть бывшую любовницу никогда больше.
В Сазоново пахло весной. Голые ветки кустов торчали из просевшего рыхлого снега, над крышами старых домов поднимался едва заметный дымок, в конце улицы уныло брехала собака.
Дом Швегера царил над этим убожеством, словно какая-то помещичья усадьба. Вообще-то от деревни особняк отделялся затейливой чугунной решеткой и парком, но само здание стояло на холме, а обнаженные кроны деревьев не скрывали ни башенок из красного кирпича, ни зеленой крыши.
Швегер вышел из машины, открыл ворота, подивившись легкости процесса, отметил вычищенную дорожку. Жизнь, определенно, налаживалась.
Как ни странно, одиночество в огромном пустом доме не угнетало. Швегер обосновался в кухне, сварил из привезенных с собой яблок сорта «Золотой ранет» и вина некий условный глинтвейн, разыскал в портфеле, захваченном из города, вязаные из белой шерсти носки, с удовольствием натянул их на босые ноги и прилег на диван. Большая керамическая кружка приятно грела ладони, в батареях начала побулькивать горячая вода, а в окно вливался серый, какой-то очень весенний и тихий свет.
– Русский человек должен жить в деревне, – сказал Швегер сам себе, подумал, глотнул из кружки и добавил: – Условно русский – тоже.
Появилось желание отправить самого себя на пару недель в отпуск. А что? Все равно Светлана бы вытащила в Париж, у нее через четыре дня именины, а праздновать она предпочитала за пределами родной страны. Ну и чудненько.
Швегер отзвонился Ниночке, наврал про Париж и вынул наушник. Сразу стало еще лучше. Вот бы и привычные заботы так же легко вынуть из головы, забыть на какое-то время про ожидающуюся повестку в суд – Федюнинский пытается оспорить право на землю под только что открывшимся комплексом по обработке семян однолетних растений, про университет, затянувший с оплатой полиграфии, про грядущую встречу с французскими специалистами, черти бы их взяли… Швегер сладко потянулся, допил глинтвейн и вышел во двор. Прямо так – в костюме и белых пушистых носках. Потоптался на крыльце, пожалел, что не стал делать камин, а то сейчас и от его дома тянуло бы дымком, слепил снежок и запустил им вверх, куда-то в голые кроны.
Небо стремительно наливалось сумеречной синевой, чистой, совсем не похожей на городскую.
– Вот, – произнес Швегер. – И пиво в багажнике.
Вернулся в дом, снял носки, сунул ноги в ботинки, потоптался, разулся. Поднялся на второй этаж, со второй попытки нашел свою спальню и раздобыл в шкафу джинсы и свитер. Переоделся и почувствовал полную гармонию с окружающим миром.
– С дымком, значит? Можно и с дымком.
В багажнике машины, среди прочего, была припрятана и трехлитровая пластиковая корзинка с маринованным мясом, а в подсобке точно когда-то имелся мангал. И дрова, купленные в собственном же супермаркете. Так и назывались: «Дрова березовые». Стоили, чтобы не соврать, 200 рублей за пять поленьев.
Накинув куртку и выбрав в саду место, с которого было видно освещенное окно кухни, Швегер принялся за приготовление шашлыков. Нанизал мясо на три шампура, откупорил банку пива. Позвал:
– Да иди сюда, не бойся.
Давешний бомж, почитавший себя, по всей видимости, ловким и неслышным, подошел. Выглядел он по-прежнему непрезентабельно – впалые небритые щеки с уже заметной сединой в щетине, надвинутая до бровей дурацкая «пидорка» и потертый крытый полушубок. Фанерная дворницкая лопата в руках.
– Снег что ли собрался чистить?
– Снег-то зачем? Дорожки.
– Я ж тебя только сторожить нанимал.
– Делать-то все равно нечего.