Приди и возьми

© Cайфо

Глухое бормотание сплеталось в сеть, вытягивающую его из небытия. Но тьма – вязкая, густая – не хотела отпускать, и он покорно тонул в ней, надеясь, что это все-таки не его зовет невнятный шепот. Но голос вдруг обрел густое звучание:
– Мелех!
И темнота словно выплюнула его, исторгла из себя, оставив ощущение пустоты огромного пространства.
И тут же по нервам ударило повелительное:
– Кум!
Тело взметнулось против воли, веки поднялись, но мрак не отступил.
Снова приказ:
– Лех!
И он пошел, так и не видя – куда.
А потом далеко впереди разгорелось багровое пламя, он шагнул в темный огонь, и за пеленой открылась плоская, как лепешка, и такая же ноздреватая от ям равнина. Низкое тяжелое небо нависало над ней почти черными тучами, темная земля мерно подрагивала, воздух полнился запахом гари и далеким гулом. Где-то сзади чисто пропел горн, спереди из-за горизонта похожим сигналом ответил рожок.
И почему-то после этого стало ясно, что за тяжесть оттягивала руку – затянутые в кольчужную перчатку пальцы сжимали подбородочный ремень глухого шлема из вороненой стали, верхнюю часть которого украшал золотой царский венец. Такой знакомый…
Сразу вспомнилось все. И боль в руке, из которой едва удалось вытащить тронутый ржавчиной наконечник стрелы, жар и озноб, попеременно сотрясающие тело, сморщенные руки матери, кладущие на лоб смоченную в уксусе тряпицу, безмерно уставшее лицо жены и отчетливое понимание – на этот раз не выжить.
И это все – лысая равнина, набухающие молниями тучи – то, что досталось ему после смерти. Рай или ад?
Он оглянулся назад и увидел, что пламени нет, а на горизонте темным низким туманом колышется приближающееся войско. Неисчислимое. Над строем всадников щетинятся лэнсы, вздымаются кровавые хоругви, реют цветные флажки сотников.
И впереди – то же, что сзади. Это мерный галоп сотрясает землю, это под конскими копытами набухают фонтанчики пепла, поднятого с выжженной земли.
Два войска.
То, что появилось впереди, замерло, а заднее все приближалось, пока не стали различимы гербы на конских нагрудниках. Тогда от строя отделился всадник, ведущий в поводу огромного каракового жеребца.
Приблизившись, конник спешился, преклонил колено. Голос из-под шлема прозвучал глухо:
– Мой король, мы готовы. Веди нас.
И он не стал спрашивать, что за бой предстоит, против кого и за что. Нет, азарт предстоящей схватки не опьянял, кровь не бурлила в жилах, просто… просто он больше ничего не умел. И никогда не хотел уметь.
Он вскочил в седло, принял из рук всадника меч и лэнс и крикнул, не оглядываясь, веря, что его услышат, поймут:
– Лучники, перестроение на фланги! Тяжелая конница, к бою!
Он спиной ощутил движение, топот тысяч ног, грохот копыт. Войско противника снова двинулось вперед.
– На тетиву!
Шорох стрел, покидающих колчаны.
– Стреляй! Еще! Еще! Лучники, назад!
И, надсаживая горло:
– Атака!
Потом он еще отдавал какие-то команды, успевал заметить то качающиеся древки стрел в телах павших, то подрубленную конскую ногу, лежащую отдельно от бьющейся в конвульсиях лошади, то чью-то снесенную с плеч голову, скалящуюся в безумной улыбке. Но все это было не важно, потому что герб вражеского предводителя был узнаваем. И манера слишком далеко отставлять щит – такая опасная, что впору было проклинать учителей, так и не вбивших в голову основы рыцарской науки.
Он прорубался вперед, туда где мелькал этот знакомый щит, где хрипел и исходил пеной вороной конь, несущий всадника с тем самым гербом. Прорвался, наконец, сумел зайти сбоку, ударить оголовьем меча по такому же коронованному, как у него самого, шлему, и поймал на руки оседающее тело.
И тут же все пропало. И кони, и люди, и мертвые тела.
Он сидел на земле, прижимая к груди укрытую шлемом голову врага. Все-таки решился, стянул перчатки, расстегнул ремешки, открыл лицо. Всмотрелся.
– Филипп… Разве ты тоже умер?
Веки дрогнули, шевельнулись губы.
– Наверно. Должны же мы были закончить эту ссору, Ричард.
– Но как же…
– Нет, не сразу после тебя. Потом.
Ричард снял и свой шлем.
– Как ты себя чувствуешь, Филипп?
– Как после смерти.
И тут накрыло. Непослушными пальцами Ричард дергал ткань, тянул доспешные ремни, рвал ослабевшие от полученных в бою ударов кольчужные звенья и слушал довольный смех:
– Вот что значит Львиное Сердце.
– Молчи, Божественный, молчи…
И все было так и не так, как жаркими ночами в Сицилии. Кожа не плавилась под пальцами горячо, губы не набухали кровью, но тело все равно отзывалось – прохладное, лишившееся всех до боли знакомых шрамов и грузности последних лет.
– Я так хотел тебя увидеть… Гайар – только повод. Чтобы ты пришел, и мы встретились.
– А я через Джона хотел продавить…
– Ты всегда был интриган. Мелкий.
– А ты – большой болван.
– Большой, да.
Сладкий аромат тлена в поцелуях, лед прикосновений и жар, все-таки жар внутри. Без обмана.
– Ричард, ты…
Но ответить он не успел, хоть и понял не прозвучавший вопрос. Потому что снова вспыхнуло багровое пламя, а равнина вновь содрогнулась от мерного шага двух армий.
Тогда Ричард крикнул:
– Я буду брать тебя с боем!
И угадал ответ:
– Приди и возьми!