Цена

Авторские примечания: Подарок для Max Gautz

© Cайфо

Он смотрел только в небо. Невозможно далекое и чистое, истекающее зноем, напоминающее цветом желтоватую склеру старческих глаз. Ему не хотелось видеть что-то еще и, когда первый камень, пока еще небольшой, брошенный несмелой рукой, клюнул в нижнюю губу, раскровянив ее, всего лишь досадливо повел плечом.

***
Первую их встречу он почти не помнил. Да и что было запоминать в этом испуганном семилетнем мальчике, который появился в Гнезде в тот момент, когда Джафар забрасывал сумку с вещами в машину, готовясь отправиться в далекую и совершенно ему не нужную Англию. Он только помнил, как улыбнулся Кабилю, подтолкнувшему ребенка к «вертушке» на КПП и сказавшему: «Вот, смену тебе привезли». Мальчишка сверкнул темными глазами из-под длинных вьющихся прядей, упавших на лицо, и юркнул в прохладный сумрак комнаты.
Когда, спустя четыре года, Джафар вернулся, он, конечно, и не понял, что именно Алишера видел в день отъезда. Их было много – маленьких, нуждавшихся в заботе взрослых и в их одобрении. Джафар прекрасно помнил себя в этом возрасте и не забывал забежать в детскую казарму, чтобы показать желающим, как можно украсить кожаные ножны кинжала или как кинуть нож так, чтобы он закрутился в полете поперек оси – совершенно ненужное умение, но дети готовы были тратить часы, чтобы научиться делать это лучше других. Уже тогда было понятно, что Алишер стал изгоем среди малышей – слишком неровный характер. И, возможно, именно потому, что Джафар был терпеливее всех с этим порывистым мальчиком, и еще из-за того, что у него была отдельная комната, Старец решил проблему зарождающейся травли, подселив двенадцатилетнего подростка к подающему большие надежды фидаи.

Разумеется, Джафар не был доволен таким решением, он уже успел понять, что такое – иметь свою территорию. Никогда раньше он не жил один: до того, как его привезли в Гнездо, он по обычаю делил комнату с матерью, а после прошел через общежитие детской и взрослых казарм. В первое время небольшая каморка, отделенная от казарменного дортуара дверным проемом, занавешенным толстым ковром, казалась ему тесной, давила, заставляла чувствовать себя изгоем, но постепенно он понял всю прелесть обособленного существования. А появление в его малометражном мирке Алишера было даже хуже, чем возвращение в казарму. Делить комнатенку с двенадцатилетним подростком? Вряд ли кого-то обрадовала бы такая перспектива. Тем более что мальчишка, прекрасно понимавший ситуацию, тоже не находил затею удачной. Впрочем, с происходящим его примерил статус личного ученика Джафара, уже тогда имевшего определенный авторитет среди фидаи подразделения Зульфакар.

Ученик из Алишера получился никудышный. Хуже всего было то, что он действительно очень старался. Джафар удивлялся тому, как обладающий прекрасным телосложением пластичный подросток моментально перестает чувствовать собственное тело, оказавшись на тренировочной площадке. Его движения теряли природное изящество, реакции замедлялись, а принимаемые решения оказывались неправильными. Мальчишка готов был выматывать себя упражнениями, но пользы от этого не было никакой, и однажды Джафар со всей очевидностью понял – не выйдет. Оставалась надежда на огнестрельное оружие, но и она провалилась с треском. Стрелял Алишер лучше, чем дрался, любая армия мира сочла бы его неплохим стрелком. Но в снайперы он не годился совершенно – мальчик никак не мог справиться с темпераментом, ставшим причиной его изгнания из детской казармы. Он невероятным усилием воли заставлял себя оставаться неподвижным в течение многих часов, но сердце оказалось ему неподвластным. Бешеные толчки пульса, стоило только в поле зрения появиться цели, сводили на нет точность стрельбы.
Джафар бы склонен считать это своей личной неудачей, но ему и в голову не приходило жалеть Алишера до тех пор, пока тот не отказался от намаза магриб. Фидаи совершил все положенные ракяты, ощущая спиной взгляд ученика, а потом все же спросил:
- Что случилось?
Оказывается, слезы мальчика, стоящего на пороге шестнадцатилетия – невыносимое зрелище. Джафар, каменея от собственной неловкости, прижал голову Алишера к плечу и шепнул тихонько:
- Ну что ты, тигренок, что случилось?
- Трое. Понимаешь? Всего трое…
Да, Джафар понимал, всего трое из одногодков Алишера были зачислены в подразделение Тельмиз. И его ученик в их числе.
- Это же не приговор, тигренок, - забавное прозвище родилось из имени мальчика, переводившегося как «тигр Али» или «высокий тигр». Сам Алишер огрызался, когда его так называли сверстники, но Джафару позволял. Он вообще позволял Джафару все – тот за прошедшие годы стал его божеством. – В Тельмиз почти никто не остается навсегда. Наберешься опыта и станешь Аллама, Хэййа или даже Тэйр…
- Но я хочу быть в Зульфакар, как ты!
В ту ночь они спали под одним одеялом, а на следующий день к разговору не вернулись. Еще через два дня Джафар уехал в Польшу. Вернулся он спустя четыре месяца, уставший и какой-то опустошенный. Он почти не заметил Алишера, аккуратно распаковал сумку, вычистил и убрал на место оружие и, наконец, разделся, залез под одеяло и замер, уставившись в потолок. Спать не хотелось – отвык за прошедшие месяцы, и даже одуряющая усталость не могла одолеть сильнейшее нервное напряжение, мешающее наконец отключиться и отдохнуть.
Он обратил внимание на Алишера только тогда, когда тот подсунул ему под нос миску с пловом. От запаха еды затошнило, но Джафар пробормотал слова благодарности и взял из рук ученика разогретую посудину. Однако есть не смог и вскоре снова вытянулся под одеялом. И не удивился, когда Алишер попросил его перевернуться и принялся разминать онемевшие в вечном напряжении мышцы – это было так привычно, что действительно помогло расслабиться. На мгновение.
Потому что, когда напряжение отступило, началась реакция. Джафар не понял, как перевернулся на спину, умудрившись не скинуть усевшегося на его ноги Алишера. Джафар не понял, почему узкое смуглое лицо вдруг оказалось прямо перед глазами, так близко, что от запаха чужого дыхания вдруг стало жарко. И он не мог вспомнить, кто первый потянулся навстречу. Зато он прекрасно помнил вкус чужих губ, оказавшихся такими жадными и податливыми. И появившееся из-под разорванного черного хлопка золотистое тонкое плечо. И лихорадочный шепот, всхлипы, стоны, шумное дыхание. И как Алишер сам себе зажал рот, чтобы не закричать от боли, опускаясь неподготовленным задом на смоченный только естественной смазкой член. И горячую волну, выгнувшую спину. И отчаянное усилие, с которым он заставил себя не двигаться, пока Алишар сам не шевельнул бедрами, показывая, что да, что можно уже.
А потом были темнота и жар чужого тела, и опустошающее бессилие, и дыхание, щекочущее ухо. И новая волна желания, текущая густой медовой патокой, и длинные медленные удары в отзывчивое чужое тело, и черные провалы чужих глаз, в которых плескалось золотое и огненное, такое же, как у него самого…

- Тигренок…
- М-м-м?...
- Просто…

Им казалось, что они очень осторожны. Им казалось, что нельзя смотреть друг на друга в присутствии других птенцов Гнезда. Им казалось, что достаточно не прикасаться друг к другу, когда их видят. Им казалось, что если вцепиться зубами в плечо, если накрыть рот ладонью, то старый толстый ковер спасет их от разоблачения. И, как только пестрое изделие рабатских мастериц опускалось за их спинами, ограждая от шума казармы, они вцеплялись друг в друга, лихорадочно освобождаясь от одежды, пьянея от этой торопливости, забывая о том, почему делать этого нельзя.
И все повторялось вновь – дрожь в пальцах, касающихся там, где касаться запрещено, быстрые жадные поцелуи и горячечный шепот…

А потом был резкий свет, выхвативший из темноты лицо Алишера, напряженное, с закушенной губой… Он был так далеко в тот момент, вслушивающийся в себя и не успевший понять, что все… все закончилось. Потом было оглушающее чувство собственной наготы, когда с него сорвали чужое тело. Потом была неощутимая боль ударов чужих ног по ребрам и вкус собственного пота, когда он, свернувшись, как эмбрион, вцепился зубами в предплечье, чтобы не закричать от понимания того, что случилось.

Трижды он отказался раскаяться, уже зная, что Алишер принял предложение суда и перенес положенное наказание. Теперь Тигренку действительно придется навсегда остаться в Тельмиз, забыв о желании называться фидаи. Трижды он повторил, что ни о чем не жалеет. В этом не было гордости, как предполагали уговаривавшие отречься. В этом не было желания сохранить то, что между ними было, как думал Алишер. Просто Джафар понимал – если он останется в живых, все повторится. И тогда смуглая радость его ночей превратится в кровавое месиво под градом камней.

И вот теперь он смотрел в безжалостно обнаженное небо. Он не хотел опускать глаз, потому что знал – если он посмотрит в сторону толпы, Алишер не сможет кинуть свой камень. А это ни к чему.