Как и мы оставляем должникам нашим

Авторские примечания: тест может показаться оскорбительным для католиков.

© Cайфо

- Вторая городская, пятый этаж, палата номер восемь. Мы встретим.
- Выезжаю.
Павел нажал на кнопку отбоя и швырнул мобильник на соседнее сидение Хонды. Он не любил современную технику, да и к автомобилям расположен не был. Сам себе казался отчаянным дураком, усаживаясь на водительское место. Однако специфика работы требовала, и он смирялся. Всегда смирялся.

Вторая городская клиническая больница пахла слабым раствором нашатыря, а казалось, что слабым раствором мочи. Этот запах прочно ассоциировался со смертью, и было непонятно, как в таком месте вообще можно надеяться на выздоровление. Тем более на пятом этаже в восьмой палате. Реанимационной.
Нет, Павел прекрасно знал, что в реанимацию кладут после любой операции, так положено, но его звали только тогда, когда речь шла о гораздо более серьезных вещах, чем вырезанный под общим наркозом аппендикс.
Заплаканная женщина средних лет, ожидавшая возле сестринского поста, поднялась навстречу, ткнулась горячими губами в запястье и потащила следом за собой к постели умирающего сына.
- Мы едва добились, чтобы разрешили... - бормотала она бездумно, а Павел досадливо кивал. Да, каждый раз такая история. За это он и не любил Россию -
казалось бы, могли уже и написать на этот счет какое-нибудь правило, но ведь нет же, родственникам всякий раз приходится заново падать в ноги и главному, и лечащему врачу, и зав. отделением. Словно бы никаких других дел у них нет.
Тело, укрытое тонким больничным одеялом было уже скорее мертвым, чем живим, и только лихорадочно блестевшие глаза в красных воспаленных веках говорили о том, что мальчик в сознании, что он ждет Павла, нуждается в его помощи. Мать поцеловала сына в выступающую скулу, прошептала, отводя глаза:
- Вот, привела, - и выскользнула из палаты так торопливо, словно боялась, что само ее присутствие доставляет умирающему дополнительные страдания. Впрочем, так оно, наверное, и было.
Павел присел на край койки. Ему всегда было тяжело начинать, хоть и существовали извечные неизменные слова, которые должны бы облегчить процесс, но и они каждый раз приходили на ум с трудом и с еще большим трудом слетали с языка. Однако умирающий, нарушая все традиции, заговорил первым - его словно прорвало после долгого молчания, и он, не делая пауз и остановок, лихорадочно вышептывал всю свою недолгую, менее чем двадцатилетнюю жизнь.
Павел слушал, не перебивая, не кивая сочувственно головой. Он знал, что слова эти обращены не к нему, и чувствовал себя случайным свидетелем, из любопытства прильнувшим ухом к замочной скважине. Всегда все одно и то же. Всегда все такое разное...
Пальцы умирающего сжали ветхий больничный пододеяльник, и Павел вдруг поразился тому, насколько запястье этого изможденного мальчика похоже на его собственное - худое, обтянутое сухой, почти прозрачной кожей, белой, до голубизны. Вот только пальцы больного были беспокойными, а ладони самого Павла спокойно лежали на коленях. Так неподвижно, словно это сам Павел давно уже умер. И было страшно и неприятно, когда чужая холодная кисть вдруг накрыла его руку, сжала и потянула.
Павел послушно наклонился к едва шевелящимся губам и разобрал те несколько слов, которые были предназначены совсем уж не для него. Никогда бы их не слышать, потому что...
- Вы простите меня, святой отец?
- Не я прощаю, Господь отпускает.
- Он примет меня, я знаю, а вы?
- Я...
Ладони Павла снова легли на колени - безмятежные руки человека, отрешившегося от всего земного. Такие, будто бы и не хотелось до боли в пальцах вцепиться в нагрудный крест, ища и боли, и защиты.

- Ну же, Паоло, ты ведь не любишь гречневую кашу, - справа над ухом ныл Анджело, выпрашивая его порцию завтрака, а напротив... Напротив сидел Безумный Тони. И было невозможно отвести от него взгляд. Смуглая, торчащая из суконного воротника шея, казалась вызывающе нагой. Такой обнаженной, какой бывает только душа во время молитвы. И столь же нагим был взгляд темных скорбных глаз. Антонио не числился учеником. Куда ему, умалишенному. Он жил при колледже уже много лет и был старше учеников выпускного курса, но выглядел сущим ребенком. Только иногда за безумной детскостью проступало что-то невыносимое - как откровение, как любовь. И Паоло, приучившийся ловить эти мгновения, тонул в потустороннем без надежды выплыть.

Потом, много лет спустя, уже будучи профессом, он все еще чувствовал на себе ласковый бездумный взгляд. Особенно в те минуты, когда усталость наваливалась тяжким грузом. И потому Павел не сразу понял, что на сей раз Безумный Антонио смотрит не него в действительности.
- Святой отец, мы увидели возле храма блаженного. Он не говорит, кто он и откуда. Что нам с ним делать?
- Оставьте и идите. Я сам все...
Павлу казалось, что он видит в глазах безумца свое отражение: высокая фигура в черном и белое пятно лица - шахматный ферзь. Хотелось приблизить картинку, разглядеть, засевшие в глубоких глазницах, бесцветные цепкие глаза, неопределенного оттенка волосы, впалые гладко выбритые щеки... Так, словно именно под взглядом слабоумного линялое строгое лицо может обрести и жизнь, и смысл.
Антонио, конечно, не был уже мальчиком с иконописным ликом. С годами он раздался, оплыл. Вот только глаза - темные воротца в свет, недоступный Павлу, остались прежними. И было так просто и страшно коснуться губами опущенных век. А безумец вдруг поднял руку, утешающее погладил по щеке. И Павел увидел близко-близко то самое, нагое и прекрасное, что было предназначено не для него.

Мальчик давно уже спал, обессиленный исповедью, так и не дождавшийся слов прощения, а Павел все искал в себе силы сказать то, что нужно. Но потом понял, что уже неважно и бессмысленно, что умирающий вряд ли проснется и, конечно, не услышит безнадежное признание:
- Нет. Только не я.