Где стол был яств

Предупреждение: смерть персонажа
Авторские примечания: Для Max Gautz на НГ

© Cайфо

Ивар торопливо натянул защитную куртку, проверил крепления для оружия, подал руки, затянутые в перчатки, чтобы Тео мог подогнать ремешки точно по запястьям. Потом пришла очередь шлема, крепившегося к вороту куртки магнитными застежками.
- Давай, удачи тебе, - Тео опустил стекло шлема и слегка толкнул Ивара в грудь, заставляя отступить на шаг. – Возвращайся.
Ивар кивнул, резко развернулся и покинул экипировочный блок. А Тео аккуратно закрыл шкафчик, в котором оставалась еще и его амуниция, и уткнулся лбом в прохладную металлическую дверцу.
Столько лет прошло, а у Ивара все еще глаза святителя Пантелеймона с так и не написанной иконы. Остальное изменилось – исчезла завораживающая тонкость и чистота черт, волосы кажутся серыми от густой седины, подбородок потяжелел… А глаза – как были блестящими и скорбными темными виноградинам, так и остались. Совсем неподходящие для бойца второй центурии лучшей манипулы Левого легиона. Интересно, кстати, а Правый легион существует?
Тео ненавидел эти периоды выматывающего безделья, когда все оставшиеся в казармах забрасывали текущие занятия и просто ждали. Сам он так и не привык к этому за почти двадцать лет, проведенных на базе. Может быть, потому что отличался от остальных?
И все же он пошел в свою комнату, уселся на узкую койку и стал думать об Иваре. В последнее время он часто сравнивал того мальчика, которого знал в детстве, и этого полузнакомого мужчину. Тогда, в детстве, они были знакомы четыре года. И знали друг друга гораздо лучше, чем сейчас, после девятнадцати лет этой странной жизни в легионе. И Тео отчетливо помнил легкий темный пушок над губой того, прошлого, Ивара, но каждый раз заново привыкал к жесткой щетине нынешнего.
Глупо, по меньшей мере.
Та икона… Мысль о ней не давала покоя даже во время литургии. И Тео, вместо того чтобы вслушиваться в слова псалмов, шарил взглядом по ликам святых, украшавших стены переполненного студентами университетского храма. Вглядывался в суровые глаза Гавриила, в сияющее и безмятежное лицо Христа, в болезненный излом бровей святой Варвары…
А потом Ивар, стоявший рядом, ткнул его локтем в бок – все, пора идти – и Тео не смог отвести от него взгляд. Впервые, хотя знакомы они были с первого курса. Непонятно, как он мог так долго искать, придумывать, когда рядом все время находился Ивар. Точно такой, какой нужен, чтобы все встало на свои места. Словно детали головоломки щелкнули, сцепляясь.
Они не стали друзьями, хотя жили в одном блоке и почти на всех занятиях сидели вместе. Не то чтобы Тео был против, но молчаливое восхищение Ивара ничуть не способствовало взаимопониманию. Скорее, смущало. Тео вовсе не считал себя слишком уж талантливым, и суета вокруг его способностей только раздражала. Да, он, еще будучи первокурсником, удостоился чести войти в число художников, писавших иконы для университетского храма, но разве это повод ловить каждое его слово, как откровение? Сам Тео не был склонен считать себя состоявшимся иконописцем и то, как слепо следовал его советам Ивар, выводило из себя.
Тео постучал в соседнюю дверь, сам не очень хорошо понимая – зачем. Он каждый день по несколько часов кряду видел однокурсника на занятиях, и зрительная память никогда не подводила. Но черный воротник-стойка форменного мундира скрывал шею, а Тео очень нужно было узнать, как Ивар выглядит без строгой студенческой одежды. Воображение отказывало.
Увидев Тео на пороге своей комнаты, Ивар заулыбался, неожиданно раскованно схватил визитера за руку и втянул внутрь.
- Хорошо, что ты пришел, а то я тут один праздную. Одному плохо, - он был уже изрядно пьян. Бутылка «Кагора» стояла на столе среди пластиковых упаковок саморазогревающейся жратвы. – День рождения у меня, Тео. А я звать никого не хотел. Потом передумал, но поздно уже.
Тео позволил усадить себя за стол, принял от хозяина одноразовый стаканчик и выпил за его здоровье. Повело сразу же – сказывался трехдневный полный пост. Что было потом, Тео помнил смутно. Только ощущение прохладной синтетики под ладонями, когда помогал Ивару стянуть форменную куртку – они решили, что если завернуть Ивара в простыню, он будет гораздо больше похож на святителя Пантелеймона. Да. Прохладная жесткая ткань, а потом – сразу – теплая мягкая кожа. И сладкий запах вина. И вкус на губах – вкус причастия. И жарко, жарко, жарко. Так, что обязательно нужно было раздеться самому, чтобы тут же замерзнуть и прижаться к горячему телу Ивара.
И было страшно, но страх казался сладким, что-то внутри обрывалось и падало в головокружительную пустоту, и думать оказалось невозможно. И сопротивляться желанию трогать, не глядя касаться, тоже не получалось.
А потом вообще все смешалось. Откуда-то пришло знание, как нужно, что нужно. Знание было страшным, но голос Ивара забивал все мысли, и различалось только слово «Люблю», а потом еще «Больно» и снова «Люблю, давай, не останавливайся». А затем багровое и золотое, и мягко наползающая темнота.
Очнулся Тео от того, что его били по щекам. Не дома. И не в комнате Ивара. Где-то в другом, полном солнечного света месте. И чужой злой голос называл его содомитом. Тео не понимал. До тех пор, пока не выпил стакан воды, поданный незнакомой рукой. Вместе с холодной влагой в него влились воспоминания, от которых хотелось кричать. Кричать до самой смерти. Но Тео не мог кричать, он должен был отвечать на вопросы инквизитора.
- Кто? Кто из вас начал? Кто это придумал?
И Тео хотел сказать, что он не знает, не помнит, но не мог, потому что боялся, что закричит опять. Его оставили.
На следующий день инквизитор пришел снова. Тео понял все, что ему сказали. Он согрешил. Возлег с мужчиной, как с женщиной, и кровь его будет на нем. Это было правильно. Но его могли простить. Нужно только сказать, что придумал все Ивар. Что Ивар заставил.
- У тебя Божий дар, мальчик. Мы не верим. Ты не устоял, - говорил инквизитор. – Признайся, и умрет только он. Признайся. Или мы отпустим его, а наказан будешь ты.
Но Тео не хотел. Он вспоминал глаза Ивара – круглые и бессмысленные, как черная смородина, и ему казалось, что что-то маленькое и теплое лежит в его ладонях. Чужая жизнь, которой так легко купить свою собственную. Тео мотал головой и отвечал:
- Это я.
Он говорил это даже тогда, когда ему огласили приговор. И тогда, когда привели в комнату с металлическим полом, который стал медленно нагреваться, и вскоре стоять было уже невозможно – казалось, еще чуть-чуть, и кожа лопнет, почернеет, обуглится.
Очнулся Тео уже на базе. На соседней койке приходил в себя Ивар. Тео не хотел его видеть. Было стыдно, противно. Было бессмысленно.
Тео всегда вспоминал об этом со смесью удивления и глухого неудовольствия. Странным казалось, что ради жизни Ивара он готов был не только умереть, но и убивать. Не одного, не двух человек. Даже не десятки и тысячи. Миллионы. Или, может быть, миллиарды. Тео не считал. Он просто не знал всех тех людей, которых обрекал на гибель, вместе с легионерами пробиваясь к сердцу генератора, чтобы ввести код, отключающий установку. Планета начинала медленно сходить с орбиты, убивая всех, кто на ней жил, но Тео было все равно, потому что Ивар оставался на базе. А Тео хорошо помнил ощущение жизни Ивара в своих руках.
Крестоносцы. Левый легион. Вселенский крестовый поход. Тео никогда не обсуждал это с другими легионерами, но слышал достаточно. Метрополия желает привести колонии к повиновению. Папа велел нести слово Божье заблудшим душам и вернуть потерянных детей в лоно Объединенной православно-католической Церкви. И Тео было смешно. Ему до слез было смешно от логики Патриархов, решивших, что грешники должны послужить во славу Господню. Что любящие будут сражаться, оберегая жизни возлюбленных, остающихся заложниками на базе. Тео смеялся над тем, что это сработало. Что это не дало сбоя даже с ним. И раз в месяц, по расписанию, был с Иваром. И после боев, вне расписания, тоже. Как все.
Иногда ему казалось, что они запечатаны на базе, как рыбы в консервной банке. Со всеми этими взглядами во время построений – каждый выискивал глазами своего партнера, со всеми этими якобы случайными касаниями во время тренировок – любовников никогда не ставили в пары, со всей этой горечью греха и с постоянным знанием, что где-то там смотрят в мониторы чужие всемогущие люди. Те, кто заставляет трахаться по расписанию, те, кто отдает приказы, те, для кого легионеры даже не рыбы – черви, копошащиеся на дне давно вскрытой ржавой банки рыбака. Тошно было от этого. И смешно. Девятнадцать лет. Столько, сколько он прожил на базе. Столько, сколько он прожил вне базы. Счет равный: один – один, но скоро все изменится, и Тео проиграет окончательно. Но что он может? Только сидеть и ждать того, чья жизнь в его руках.
Иногда Тео ненавидел Ивара. За то, что тому было легко. Он был одним из всех, таким же глупым и влюбленным. Он знал, за что убивает, знал, за что наказан. И ждал своего дня в расписании, чтобы провести его с Тео, чтобы трогать, целовать, говорить. Бесконечно говорить о своей любви. Не мальчишка уже – твердый, как высушенное дерево, мужчина. С широкими шершавыми ладонями и царапающейся щетиной. С ранней сединой и шрамом на правой скуле. Все тот же наивный дурак, готовый смотреть Тео в рот, с восторгом ожидая какого-то откровения.
Тео прятался от Ивара, утыкаясь в его же широкое плечо, скрывался от глаз святителя Пантелеймона – всезнающих и безжалостных, опуская веки во время поцелуев. И кричал во время оргазма. От ненависти.
Сколько уже? Шесть часов с тех пор, как ушел Ивар. Долго. А центурион мнется на пороге.
- Что?
- Шестнадцать человек. Ивар тоже. Ты хочешь…
Тео покачал головой. Нет. Он не будет мстить. За что? За то, что его, наконец, освободили? За то, что его руки наконец-то пусты? Да, конечно, для тех, кто не хочет мстить, закон обретает силу. И кровь их на них. Тео не против. Пусть. Хорошо даже. Главное, вот прямо сейчас он свободен от чужой, единожды спасенной жизни. От чужого влюбленного взгляда. От необходимости отвечать на любовь.
Вот прямо сейчас Тео любит Ивара.