На пути к спасению

Предупреждения: смерть героя
Авторские примечания: Подарок для Jethro

© Сайфо

Когда старость заставляет глаза подернуться мутной пеленой подступающей слепоты, хочется доверить бумаге то, о чем уже почти и забыл, зная, что если и успею завершить свой труд, то читать его будут уже другие, не ты. И сколько бы ни уверял я себя, что собираюсь проделать напрасную работу, пальцы, давно утратившие гибкость, все же тянутся к перу, заставляя меня выводить эти строки, рассказывающие о том, что произошло в пору моей юности. И я не решаюсь скрыть что-либо, как если бы шептал уже в последний раз слова исповеди.
Начало истории, о которой хочу рассказать я, Этьен де Бо, было положено в то лето Господне, когда отец мой отдал меня в услужение господину, имя которого я упоминать не буду по причинам, о коих читающий эти строки узнает, если не забросит сей труд в самом начале.
Я не буду утомлять себя и читателя подробностями своего служения и обучения, скажу только, что под неусыпным бдением своего господина изучал все науки, приличествующие человеку моего положения, – воинские искусства, плавание, стихосложение и игру на лютне. Кроме того, господин мой уделял большое внимание изучению мною арабского языка, коим сам владел в совершенстве, проведя много лет в странствиях и по Святой земле, и по странам Магриба. Видимо, из этих дальних земель и привез господин тот порок, который омрачал мое существование в те годы. Содомский грех.
Внешность моя, не лишенная приятности, сослужила мне дурную службу, заставляя господина всякую ночь требовать моего присутствия в его постели, а меня – молить, чтобы солнце никогда не скрывалось за горизонтом, оставляя меня во власти греховных желаний сюзерена и наставника.
Так или иначе, а все это привело к самым непредвиденным последствиям.
На третий год моего обучения господин, по делам, связанным со служением матери нашей Святой католической Церкви, вознамерился посетить Тунис, терзаемый набегами Хайр эд-Дина. И столь велика была его привязанность к ночным утехам, что я вынужден был отправиться с ним.
Не стоит утомлять читателя и описанием нашего пути в Геную и морского путешествия, большую часть которого я не помню по причине охватившей меня болезни.
В Тунисе же случилось нечто, заставившее меня изменить свое отношение к тем противоестественным вещам, которым подвергал меня мой сюзерен.
Первое время я был очарован городом и, более всего, дворцом халифа с его бассейнами и фонтанами. Я любовался ими все то время, пока господин мой беседовал с мусульманским правителем о делах, стоявших выше моего скудного разумения. Навещали мы и поселение христиан, раскинувшееся за оградой Медины. Но отлучаться от наставника и господина мне было строжайше запрещено, и я не утруждал себя заботами выяснить причину такого запрета, полагаясь во всем на волю сюзерена. Я был послушен и тогда, когда мне было велено вечером отправиться в личные покои Али аль-Махфуза, в доме которого мы гостили уже вторую неделю.

Здесь нет окон. Но здесь нет и четвертой стены. Низкие перила отделяют зал от сада, полного ночных цветов. Их душный аромат смешивается с запахом благовоний. Али возлежит на подушках, лаская обнаженную девушку. Да, на ней нет одежды, если не считать мильфы, прикрывающей лицо.
- Спой мне, - приказывает Али, кивая на лютню. Я стараюсь убраться как можно дальше от него… от этой полногрудой эфиопки, бесстыдно подставляющей золотистое тело под жадные прикосновения похотливых пальцев. В надежде урвать хоть глоток свежего воздуха, устраиваюсь на перилах. Перебираю струны, начиная канцону. И слежу взглядом за огромными ночными бабочками, стремящимися на свет и сгорающими в пламени лампад. Лишь бы не смотреть на девушку. Лишь бы не видеть равнодушного лица нашего гостеприимного хозяина, когда его пальцы скрываются между ног наложницы.
Я не замечаю, когда перестаю играть, переключившись на поглаживание выпуклой деки инструмента. Зато замечает Али. И приказывает:
- Иди сюда, мальчик.
А эфиопка смеется тихонько и охает, шире распахнув темные блестящие глаза.
Я не могу не идти навстречу этому не видящему меня взгляду. И мне все равно хорошо, даже когда я понимаю, что не только девичьи пальцы скользят по моей коже.
Я плавлюсь в трепетном свете лампад. Я задыхаюсь от запаха золотистой кожи. Я изливаюсь тягучим медом в ладонь Али аль-Махфуза. И даже боль не тревожит меня, не прерывает пьяного бреда душной ночи. И я не хочу, чтобы это прошло.

Следующий день почти истерся из моей памяти, изгнанный стыдом и отчаянием. Однако решение мое было непреклонным. Я не мог продолжать погружение в пучину греха, а значит, должен был бежать. И, воспользовавшись первой же представившейся возможностью, покинул пределы дома аль-Махфуза и направился на базар, в надежде примкнуть к торговцам, направляющимся в Европу, Святую землю или, на худой конец, в Триполи.
И все же, несмотря на сильнейшее душевное смятение, владевшее мной, я оставался глупым юнцом, не способным устоять перед соблазнами, кои подстерегают детей на каждом шагу.

Египтянка с бесстыдно по здешним меркам обнаженным лицом сидит на потертом ковре у входа в пеструю палатку. Впрочем, к чему ей опускать химар, если само лицо ее – древняя маска из пожелтевшей сухой кожи? Маска, в прорезях которой матово блестят мертвые черные глаза. Она видит не меня, что-то иное. И, завороженный этим взглядом, я опускаюсь на ковер перед гадалкой и вкладываю в старческие цепкие пальцы монету. Старуха шевелит ввалившимися морщинистыми губами, водит острым ногтем по грифельной доске, исписанной арабскими буквами, бормочет что-то на незнакомом мне языке и… предлагает пройти за ней, внутрь палатки.
Там – шар из дымчатого хрусталя, кинжал с рукоятью в виде человеческой фигуры, чаша с темной водой. Мне – страшно. Мне – сладко. И сердце стучит мелко и дробно, как бубен в руках танцовщицы-цыганки. А старуха спрашивает:
– Ты почему один здесь?
Я не могу соврать:
– Сбежал.
– А-а… – ее голос лишен интереса, она суетливо смешивает сухие травы, растирает их в порошок подушечками узловатых пальцев, смешивает с водой в чаше. – Ты околдован, мальчик. Я вижу тень.
Мне стыдно оттого, что я понимаю, о чем она говорит. Так стыдно, что я не сопротивляюсь, когда она подносит чашу к моим губам. И послушно пью до дна, чувствуя на губах горьковатый осадок. А старуха уже перебирает темные камешки бобов, рассыпает по столу затейливым узором. Я слежу за мерным движением ее рук…

И лишь когда я пришел в себя в третий раз, прежде чем погрузиться в забытье, выпив очередную порцию снадобья, я понял, что нахожусь в совсем другой палатке и что стоит она в ряду таких же, а вокруг занимаются своими делами караванщики. Кто, куда и зачем меня вез – загадка для меня и по сию пору, а в то время я не способен был даже задуматься об этом, одурманенный сонным напитком. Могу лишь предположить, что по глупости своей и неосторожности стал добычей торговцев рабами.

Мне снятся крики. И звон металла. И запах крови. Мне снятся удары. И вопли верблюдов. И мир, летящий вверх тормашками. Мне снится темнота. И удушье. И тошнотворный запах гнили.
Я просыпаюсь. Темно. Нечем дышать.
Я кричу от страха.
И колючая ткань забивает мне рот. Я сдираю с лица вонючую тряпку и тут же жалею об этом. В нос ударяет невыносимый смрад. И первое, что я вижу – перламутровый ком внутренностей в чьем-то распоротом животе. На четвереньках отползаю подальше, выпутываясь из тряпья, чтобы тут же зашипеть от боли, коснувшись ладонью раскаленного песка.

Теперь мне и не угадать, каким чудом я уцелел во время резни. В безграничном милосердии своем Господь дал мне возможность искупить грехи. Я же в не менее бесконечной своей глупости не скоро понял этот урок. И, хоть сердце мое и преисполнилось благодарности, мысли о покаянии не посетили меня.

Я понимаю только одно – отсюда нужно уходить, как можно скорее. Тела убитых уже начали вздуваться под палящими лучами солнца. Когда умерли эти люди? Сегодня? Вчера? Не знаю.
Ноги еще нетвердо держат меня. Но я не могу позволить себе упасть на разогретую сковороду песка.
Нужно уходить. Вот только… вода. Однако, сколько я ни брожу, едва сдерживая тошноту, меж трупов, ни одного бурдюка обнаружить мне не удается. Единственной моей добычей стал мой же собственный бархатный берет. Его я и натягиваю на голову, прежде чем отправиться в путь. Куда? Я не знал, но пошел в сторону, обратную едва клонившемуся к закату солнцу. Мне кажется, что так я смогу сбежать от его палящих лучей.
Не знаю, прошел ли я хоть лигу к тому моменту, как понимаю – все, дальше я идти не могу. И все же я продолжаю делать шаг за шагом, уставившись в отсутствующую точку на горизонте, повторяя в такт медленным ударам сердца: «Ин номине патри»…

Выбившись из сил, я вознес молитву Господу нашему, и перед туманившимся от усталости взором моим явился ангел.

Я не знаю, откуда появился ты – у меня не доставало сил смотреть по сторонам, осознавая бескрайний простор пустыни. Ты возник неожиданно, как ангел господень, как благая весть, как последняя надежда. Я не знаю, чего я жду больше: что ты спасешь меня или прекратишь мои мучения, подарив легкую смерть. И то, и другое было бы одинаково прекрасно.
Я замечаю тебя, когда в нос мне ударяет смрад, исходящий от твоих верблюдов. Белого, на котором сидишь ты, и двух рыжих, идущих в поводу. И, словно по контрасту, я мгновенно начинаю ощущать свой собственный запах – пот, нечистоты и почему-то прогорклое масло.
Воспаленные глаза отказываются видеть тебя – лишь темное пятно, почти бесформенное. И пусть я знаю, что ты – ангел, все же спрашиваю:
– Кто ты?
Ты качаешь головой, и твои серебряные подвески звенят, словно ты не божий посланец, а рыночная танцовщица. Но я понимаю, что с арабским ангелом нужно говорить не на французском. И повторяю вопрос правильно.