Несовершенный Ангел
...просто перья, летящие следом
За сорвавшимся вниз...
(Наутилус Помпилиус "Как падший ангел")
© Saint-Olga
- Тьфу ты!
Комок сырой рыхлой массы с глухим чавком шлепнулся обратно в пушистый и такой миленький-мягонький - с виду, только с виду! - облачный ковер. Эту гадость Он явно творил в ипостаси Святого Духа, которому физические показатели сотворенного до нимба. Лишь бы для глаз приятно было, а что из-за этой дряни у вестников вечно крылья мокрые и ноют, так это его не колышет. Сотворил бы нас по своему образу и подобию, с-святой...
Я ткнул руку в облака по локоть, выдернул очередной клок белой мерзости и скомкал в ладони. Разжал пальцы, посмотрел на ребристый отпечаток. Размял. И аккуратно прилепил на уготованное ему место на еще едва обозначенной фигуре, возвышавшейся над бескрайней облачной равнине.
- Что это будет, сын мой?
Низкий голос с вечными сочувственно-ласковыми интонациями раздался из-за спины так неожиданно, что моя рука дрогнула, и пальцы пробороздили глубокие рытвины в податливом теле статуи.
- Не знаю, Отец.
Старец с белой бородой, стелющейся и сливающейся с облаками, сокрушенно покачал головой.
- Ложь была не лучшим из моих творений, сын мой...
- Я не лгу! - я оскорбленно вспыхнул. - Я правда не знаю. Что получится.
- Похвально, похвально. - Отец распустил морщины на лбу и расслабился. - Я редко пользуюсь этим методом, уж больно неожиданный результат порой получается, но попробовать не мешает. По крайней мере, даже если ты и ошибешься, это не имеет значения...
Он растаял в Свете, а я зло плюхнулся на облака у подножия статуи. Отец знает, как похвалить, унизив донельзя. Что бы я не натворил - это не имеет значения. Ни-ка-ко-го. Потому что своей жизнью моим творениям не жить никогда...
Может, плюнуть на это все? Живут же вестники, в кудри не дуют: на лире играют, по небесам слоняются, друг с другом по облакам валяются... Шел бы к ним, развлекался, пока время есть, тем более Урия недавно рядом крутилась с Гавриилом вместе, к себе приглашали, им вдвоем уже скучно, их Сын ваял по себе, такие же затейники. Так нет же, сижу, мучаюсь творчеством, в облаках извозился весь по уши... И зачем, спрашивается?
Я обнаружил, что уже много мгновений луплю кулаком ни в чем не повинный постамент. Глянул вверх, на неопределенной формы кусок облаков - будущую голову статуи. Хмыкнул. Встал. И принялся за дело.
* * *
Он был прекрасен. Оставалось еще несколько штрихов, необходимых, хотя и незаметных неискушенному взгляду, но его красота... пре-красота была несомненна. Лучи струились по запрокинутому лицу, по опущенным векам, по высоким скулам, сладостью стекали в полуоткрытый рот, пропитывали густые пряди... Вот-вот он тряхнет головой - вспыхнут радугой брызги, слетевшие с кончиков волос - и взлетит вверх, к манящему Ничто...
Не взлетит.
Никогда.
Незавершенные детали неожиданно показались незначительными. Я отвернулся, всплеснул в воздухе невесомой тканью, накинул на статую. Сел на корточки, прислонился спиной к пьедесталу, нимало не заботясь тем, что крылья мгновенно окунулись в сырость облаков, набухли влагой. Летать тяжело будет? Высохнут - полечу... А вот он - никогда.
Я представил себе, как подрагивают тщательно вылепленные мною крылья, как свет перебирает невесомые перышки... волосы, тяжелой волной лежащие на плечах... как напряженное тело срывается с белого куба и мчится прочь, и сияют распахнутые глаза... Почему я вылепил его с закрытыми глазами? Наверное, потому, что не знал, какого они должны быть цвета... Новосотворенный ангел, прекраснее которого еще не бывало, парит в вышине, на потоках света, и я - рядом с ним, растворяясь в сиянии... в ласке и тепле прикосновений... и мягкие губы открываются навстречу моим...
Не будет. Ничего. Ни сияющих глаз, ни полетов, ни поцелуев. Будет только плотный комок облаков, которому моя прихоть придала форму. А если так - то нужен ли он мне? Может, вскочить, смять еще не застывшую статую вместе с покровом, искалечить, искорежить, швырнуть в белую пену под ногами и пойти к Гавриилу с Урией, или еще к кому-нибудь - мало ли вестников и вестниц насоздавал Единый-в-трех?
Я уже было рванулся с места, но перед мысленным взглядом встало запрокинутое лицо с закрытыми глазами, лицо ангела, *моего* ангела, и тело отказалось мне подчиняться. Я посмотрел на свои руки, умеющие создавать неживое из неживого, но лишенные дара оживлять и не желающие даже уничтожить ненужное свое творение. Щеку что-то защекотало - солоноватая капля влаги катилась от уголка глаза к уголку рта, и еще одна, и еще... Дух С-святой, развел сырость... привык над водой носиться, теперь и нас приучает...
Я потянулся стереть назойливые капли, но кто-то другой успел раньше: нежные пальцы прочертили полоску от уголка рта к глазу, оторвались от моего лица, оставив после себя призрак прикосновения, и я, последовав за ними взглядом, увидел застенчиво улыбающееся лицо...
Глаза у него были красные на черном. Не знаю, почему именно такие - я таких не придумывал - как не знаю и того, почему он все-таки ожил. Но они были, эти сияющие, бездонные, чудесные глаза, и они обещали мне полеты, и поцелуи, и многое, многое...
Начать он решил с поцелуев, и я не возражал.
* * *
- Я вижу, ты решил на время отойти от творчества? - Сын любил появляться без предупреждения больше остальных двух ипостасей. И всегда - в самые неподходящие моменты. Я наслаждался покоем, лежа на мягких и на удивление сухих облаках, обнимая его, моего дивного ангела, ожившую мечту, перебирая шелковые волосы - рыжие, но не желто-медные, как у Него, а отливающие густым темным красным. И насмешливый голос Сына неприятным раскатом прогремел у меня в ушах. У моего ангела, видимо, тоже - он приподнялся, удивленно взглянул на говорившего...
- А это кто? - Сын наклонился, протянул руку, властно приподнял его голову за подбородок, впился взглядом в лицо. Выпрямился, понуждая и его встать, смерил совершенное тело тяжелым оценивающим взглядом, от которого ангел затрепетал до кончиков крыльев. - Кто сотворил тебя, вестник?
- Он, - он кивнул в мою сторону.
Вряд ли я еще когда-нибудь увижу Сына таким опешившим. Несмотря на то, как мучительны для меня воспоминания о прошлом, это до сих пор приятно. Но надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки.
- Ты? - это адресовалось уже мне.
- Да.
Он ничего не сказал, лишь слегка склонил голову и удалился столпом света. Мой ангел прильнул ко мне, ища укрытия от прощального взгляда Сына, и я постарался помочь ему как можно быстрее забыть его, да и сам был рад выкинуть из головы горький осадок, оставшийся после посетителя...
* * *
Отнеся весть и торопясь вернуться к моей ожившей мечте, я спикировал на облачное море - и увидел, как истово бьется хрупкое тело в худых, но бесконечно сильных руках. Но как бы силен - всемогущ - Он не был, а от моего удара отлетел в сторону, превращаясь в свет, и я прижал плачущего ангела к себе, путаясь пальцами в встрепанных волосах, успокаивая, утешая, хотя и видел, что уже поздно и ничего не исправить. В его глазах было нечто новое, чему я не знал еще названия, еще одно творение Сына - то, что потом назовут болью и страхом, горячими слезами лилось из глаз совершенства, и я не мог стереть эти слезы, как он когда-то стер мои.
Слушая прерывистые всхлипы, я еще не успел подумать о том, что ударил Бога. И лишь когда, оглушительно шелестя крыльями и восторженно вереща, откуда-то выпорхнула стая херувимов и вырвала его у меня, хищно впиваясь зубами в нежное, теплое тело - тогда я, тщетно рванувшись из цепких лап неизвестно откуда взявшихся Урии и Рафаила, вспомнил, что первым произведением Сына была месть. Горячая, свежая, только что с огня.
- НЕЕЕЕТ!!! Только не его! Лучше меня! - закричал я, и насмешливое лицо Сына сменил благообразный лик Отца.
- Ты тоже будешь наказан, сын мой. Но это... - он брезгливо указал на моего ангела, которого злобная стая рвала в куски - заживо! - ... это недостойно существования. Несовершенно.
Раскаленная пурпурная влага хлестала из ран, прожигая дыры в покрове облаков. Он кричал, и кричали страх и боль в разверстых ало-черными пропастями глазах объявленного несовершенным совершенства, а я все пытался выдраться из железной хватки архангелов, буравивших меня ненавидящими взглядами.
- Разве то, что создаешь ты, совершенно? Разве ты сам совершенен? - я выплевывал слова ему в лицо, и неизведанное чувство закипало у меня в душе. - Ты... да ты просто завидуешь мне! Он был лучше любого из твоих созданий! И нас, вестников, и этих, новых - как ты их там назвал? - людей!
- Да, я ошибся, создавая вас. Не надо было давать вам различия пола и все, что за этим следует. С людьми уже ничего не поделаешь, надо же как-то компенсировать дар смерти, а ангелов можно еще исправить...
Внезапно меня словно полоснуло огнем, а спустя мгновение я пришел в себя и будто заново ощутил свое тело - лишенное пола. С Урией и Рафаилом, видимо, произошло тоже самое, потому что их пальцы неожиданно стиснули мои руки, круша плоть. Их отныне ждала вечность без привычных наслаждений, и виноватым в их несчастье был я.
Но мне до этого не было дела - я лишь смотрел на растерзанные останки, на кучку перьев, отлетевших далеко от дыры, прожженной его кровью, и даже когда Отец перевел на меня карающую длань, и визгливая, перемазанная красным свора херувимов поволокла меня к краю пропасти в ничто, я вспоминал взгляд моего ангела, когда в нем еще не было уродливых творений Сына, а лишь то, что создали мы сами, вдвоем, и подарили тем, кому недавно дал жизнь Единый-в-трех - странным бескрылым существам, людям, бродящим в зеленых садах где-то под толстой пеленой облаков. Мы дали ему название "любовь".
- Я считал тебя лучшим из своих творений, Люцифер, - вздохнул мне в спину Отец.
В окружении легкой стаи перепачканных кровью перьев я падал сквозь бездну, где еще ничего не было сотворено, и думал о том, что если мне удастся создать что-нибудь там, куда я в конце концов упаду, то главных цвета будет два - огненно-алый и черный.
