Крылья Ангела

Где твои крылья, которые нравились мне?
(Наутилус Помпилиус "Крылья")

© Saint-Olga

Мы - Его мысли.

Похожие на смех капели в ответ на шутки солнца; на аромат звезды в лучах рассвета; на вкус винограда, танцующий под трель серебряной луны; на отражение кузнечика в росинке, повисшей на лепестке вянущего колокольчика; на свист заблудившегося в гриве единорога ветра.

Его мысли, поющие под аккомпанемент своих же голосов хвалу Создателю.

Бесплотные, бесполые, безвольные; несущие волю Его имеющим плоть, пол и собственную волю и оттого несчастным.

Посланники.

Ангелы.

Я говорю "мы", хотя сам уже не принадлежу к их числу. Благодаря тебе.

* * *

Он думал. Наш гремящий хор то сжимался до шелеста пера, задетого солнечным лучом, то вновь раскатывался огненным шаром, прислушиваясь к новому голосу. Я стоял с краю и позади, на привычном месте, отделенный от ближайшего тонким потоком света - мы никогда не
касаемся друг друга, потому что не дано бесплотному касаться бесплотного - и лишь изредка вставлял руладу. Временами я срывался с места и возвращался мгновением позже; обязанности, возложенные на меня Его думой, занимали много времени, забывая отдать долг. Впрочем,
мы, его мысли, быстры, как... мысль.

Но я был здесь, когда он подумал тебя.

Я видел, как ты соткался из собственной трели - низкой, как охрипшая земная флейта.

Среди искрящихся золотых барашков на волнах сияющих слитой в белое радугой одежд - пурпур яркой лампады над алым с золотом платом; среди рассветных лучей, стучащихся в окно младенца - неистовая пляска умирающих звезд на углях взгляда; среди облаков, пронзенных
полуденным солнцем...

Только я, из всех Его мыслей, мог подобрать сравнение для цвета твоих крыльев.

Дымящаяся кровь на дамасской стали.

* * *

Я шел среди звезд, и остренькие лучики щекотали мой взгляд. Надо мной ровно горело небесное сияние; подо мной, далеко внизу, мерцали и перемигивались красные огни, вспыхнувшие при Падении и с тех пор не гаснущие. Но так решил я, а на самом деле верха и низа не было, а
были лишь сияние и огни, и между ними - ничего. Между двумя светами вращалась прозрачная Земля. Сквозь нее, неумело взмахивая хрупкими крылышками, летели души-мотыльки. Крохотные отсюда фигурки мужчин, женщин и детей, оставляя след из блестящей пыльцы,
они робко оглядывались по сторонам, не видя Земли и друг друга. Я помог им высвободиться из тяжелого кокона тела; теперь они порхали в безвременье, и для каждого из них не было ничего и никого, кроме двух светов. Оба манили их; оба обещали невиданные блага; оба были равны.

И я видел, как многие сворачивали к приветливо мигающим огням; и их крылышки ярко вспыхивали напоследок в кусачем пламени.

А потом на краю бесконечности, там, где отблески двух светов почти касались друг друга, появилась яркая искра. Она приближалась быстрее мысли, и я узнал тебя. Ты мчался, и за тобой едва поспевала душа с сине-зелеными крылышками. Впереди неторопливо двигалась другая душа,
с крыльями цвета бирюзы и лимона. Вы догнали ее...

Случилось невозможное. Душам в безвременье не дано видеть друг друга; но рука одной нашла руку другой, и их пальцы переплелись. Завороженно глядя один на другого, они полетели дальше, уже без тебя - но вдвоем. А ты не спеша поплыл прочь. Крылья цвета крови и стали отражали
чистое сияние неба и пурпурные огни; и я понял с восхитительной ясностью, что если сейчас мое существование прекратится, мне будет все равно.

* * *

Мужчина тонул в белизне подушек, и капельки пота поблескивали на его таком же белом лбу неуместной бриллиантовой диадемой. Он еще дышал, но в тяжелых всхрипах я ясно слышал треск кокона, готового выпустить бабочку. Запах пыльцы носился в воздухе, незаметный для смертных, мне он был хорошо знаком.

У постели давилась рыданиями женщина. Еще молодое, ее лицо казалось изборожденным морщинами - так причудливо играли тени от факелов. Она вцепилась в руку мужчины так, что ногти побелели, будто надеясь удержать дивную бабочку слабой плотью.

Я протянул руку, чтобы помочь бабочке освободиться от гниющего кокона - и увидел тебя среди трепещущих занавесей теней. Ты смотрел на меня, и умирающие солнца пылали алым в бесконечном черном пространстве твоих глаз.

- Оставь его, - сказал ты много столетий и еще одну секунду спустя; но твои губы не размыкались, и ни тени движения не промелькнуло на правильно-прекрасном лице-лике - мы, Его мысли, говорим одними глазами.

- Почему? Его время настало; небеса сияют, и горят огни Падшего - пусть летит!

- Она любит его. Оставь.

- Любит? Что это значит?

Пламя удивленно взметнулось в твоих глазах.

- Ты не знаешь?

- Нет.

Ты изумленно покачал головой и растворился в плеске теней. Я посмотрел на двоих передо мной - и полетел следом. Я не знал, зачем.

* * *

Мы были в саду Эдема. Все земные деревья были здесь, тянули к нам ветви, украшенные кружевным дыханием новорожденных лепестков, и на зеленых ладонях листвы подавали нам спелые плоды; все земные цветы смотрели на нас из густой травы; и среди них благоухали и плодоносили те, что никогда не появлялись на бренной земле.

- Третий день, - сказал ты у меня из-за плеча. И я понял, как здесь было тихо. Отзвуки голоса, похожего на охрипшую флейту, разбежались по дальним уголкам сада, окунулись в молчаливые ручьи, погладили мимоходом медлительный ветер, бухнулись с разбегу в траву - и тишина
вернулась, но уже другой. Было тихо, но в этом "тихо" теперь смешивались плеск воды и шепот листьев, скрип ветки о ветку, удар спелого плода о землю... твой голос тоже был в тишине. Был - тишиной.

Ты обошел меня, мельком глянул в глаза, отвернулся. Посмотрел на небо, в котором не было еще ни солнца, ни луны, ни звезд. Свет, который тоже не был еще ни дневным, ни ночным, а был просто светом, играл с твоими волосами, по своей воле добавляя в них то золотые, то серебряные прядки. Ветер тронул складки золотых с пурпуром одежд; они не колыхнулись, и ветер обиженно умчался.

- Посмотри вокруг, - сказал ты, и тишина бросилась прочь кругами по воде. - Видишь? Все это придумал Он. Каждое дерево, и цветок, и травинку, каждый изгиб узора на коре, каждую прожилку на лепестках...
И он же придумал всех тварей земных и небесных, и человека... Каждый из тех, что сейчас поют ему хвалу на последнем из небес, может найти на грешной Земле то, ради чего он был подуман.

- Не может. Нам не дано знать ту Его мысль, которой мы обязаны своим существованием...

- Разве? - ты чуть повернул голову, алая звезда вспыхнула под густыми ресницами.

- Да.

- Но... я знаю!

Теперь я обошел тебя, посмотрел в лицо.

- Знаешь?

- Да, с самого начала... Он думал о нем.

- О ком?

- О Падшем.

Мир вокруг словно потускнел на мгновение, и сквозь него полыхнули красные огни.

- П-почему?

- Он любил его... когда-то.

- Я не понимаю, о чем ты.

- А я не знаю, как тебе объяснить.

Мы долго, бесконечно долго смотрели друг на друга.

- У тебя глаза, как... - начали мы одновременно. И одновременно замолчали.

- Говори ты, - одновременно сказали мы и остановились. Трава насмешливо зашелестела.

- Ты первый, - торопливо сказал ты.

- У тебя глаза... как танец... умирающих звезд на углях. - Слова, давно произнесенные про себя, почему-то не хотели лететь к тебе вместе со взглядом.

- А у тебя - как молчание лунных лучей на пороге рассвета, - тихо пропела флейта твоего взгляда. - А крылья - как океан звездной ночью...

- Твои крылья... - Я знал, что хочу сказать. Но сравнение не шло из глаз, сопротивлялось, цепляясь за ресницы. - Я никогда не видел ничего прекраснее.

Ты посмотрел в сторону. Тишина снова подкралась к нам и чутко прилегла у ног.

- Это то самое место, - внезапно сказал ты, и испуганная тишина сорвалась с места.

- То самое? - Я взглянул на дерево, склонявшее к нам ветви с тяжелыми румяными плодами.

- Добро и зло... Они здесь, в этой налитой соком мякоти, - ты кивнул на дерево. - И здесь Адам и Ева совершили... нет, еще только совершат первый грех. Не знаю, радоваться ли нам или жалеть о том, что нам не дано совершить этот грех...

- Почему? - спросил я, не понимая, почему мы должны сожалеть о своей безгрешности.

- Мы бесплотны, - ответил ты, не так поняв вопрос. - Он не дал нам плоти, а с ней - и прикосновений. Лишь свет, вечный свет между нами...

Ты протянул руку... и между нашими пальцами не осталось разделяющего света.

- Что это? - ахнул я.

- Прикосновение... ты чувствуешь? - солнца в твоих глазах умерли и вновь возродились в ослепительной вспышке радости и удивления.
Неожиданно оказалось, что они сияют у самого моего лица, и я опустил веки. И почувствовал - почувствовал! - твои губы на своих.

- Это поцелуй... - шепнул ты, и мои губы разомкнулись под ласковым напором. И мир рухнул в первоначальный хаос - но если до начала времен было *так*, то я не понимаю, зачем Он создавал этот мир.

Одежды наши становились тканью и тут же разлетались в куски от рывка нетерпеливых пальцев; новосотворенные растения росли вспять, возвращаясь в породившую их землю... утро... вечер... Руки трогали бесплотное тело, даря ему плоть, и плоть изнывала от того, чему я не знал названия; воды над твердью сливались с водами под твердью, растворяя разделяющую твердь в себе... утро... вечер... Мы лепили себя из нами же созданных праха и глины, и отдавали пыль - пыли, пепел - пеплу, свои тела - друг другу; невидимые ладони комкали свет и тьму, смешивая их в одно, и мы понимали, что это наши ладони... и небо и земля перестали существовать...

Блаженство эпохи до Сотворения ускользнуло волной прибоя, оставив нас на песке третьего дня. Ты лежал на спине, раскинув руки, молочно-белые на стальной крови развернутых крыльев, и смотрел в небо; ветер, забыв про обиды, самозабвенно вплетался в твои волосы.

- Почему Он не дал нам этого? - спросил я, гладя плотные упругие перья цвета стали, и ты оторвал взгляд от небес.

- Он дал.

- Нет, не нам с тобой - всем нам. Его мыслям.

- Не знаю.

- Он лишил нас плоти; он разделил нас светом. Для чего? Каков Его промысел? Может быть, Он испытывал нас, как испытывает смертных на грешной Земле? Тогда выдержали ли мы испытание?

Ты пожал плечами и вновь уставился в небо. А я не мог молчать.

- Нет блаженства выше, чем то, что было у нас. Значит, Он просто хотел, чтобы мы сами нашли его... Ведь не может же подобное быть грехом! Ведь не может?..

- Смотри! Солнце! - воскликнул ты, и первый луч первого рассвета вонзился в траву между нами. Ты погладил пальцами ожог не теле травинки и вздохнул.

- Я должен рассказать другим. Они тоже должны познать это наслаждение...

- Они не поймут, - сказал ты задумчиво. - Они не такие, как мы. Он дал нам волю, как у смертных, но у них воли нет.

- И все же я попробую, - сказал я.

* * *

Впервые на памяти вечности хор молчал. Несомкнутое кольцо Его мыслей стояло, не издавая ни звука, и тяжелая тишина струилась из их глаз - одинаковых рассветных лучей, гремящих кулаками в окно младенца... лишенных воли. И свет разделял их, но его чистый поток отказывался касаться язв плоти на невесомых телах - следов моего прикосновения.

Наконец появился ты. Ты шел, по колено проваливаясь в облачный ковер; и потускневшие крылья цвета ржавчины на железе волочились по рыхлому пуху, роняя перья. Свет обходил тебя стороной, лишь тусклые отблески его играли на бледной коже и в измученных глазах, рядом с умирающими
солнцами.

- Двое из вас нарушили Мою волю, пожелав того, чего Я вам не дал, - прогремел без всякого вступления Его голос, как только ты остановился. - Вдвойне они нарушили ее, когда попытались вовлечь в свой грех других, невинных. Но лишь смертным Я позволяю грешить, ибо свое наказание они несут после смерти. Вас же, Моих ангелов, Мое наказание должно постигнуть немедленно.

Я смотрел на тебя, стоящего одиноко в бело-золотистом круге, и не понимал: почему - один? Почему не мы оба? Но неисповедима Его воля...

Отзвучали раскаты Его голоса, и повисла тишина. Не ласковая тишина третьего дня, наполненная жизнью - а абсолютная тишина, совершенней которой была лишь царившая до Сотворения Мира.

Она была и тогда, когда ты забился в раскаленных руках схватившего тебя света, и оторванные крылья упали на облачный покров, окрасив его в пурпур, и кровь хлынула из ран на твоей нежной спине. Ты кричал от боли, и крик густой багряной влагой струился из раскрытого рта - но
ни звука не прорвалось сквозь сгустившуюся тишину. А потом жгучие потоки света ринулись на нас, стоящих в круге, впиваясь в обретенную плоть, испепеляя ее. Наверное, я тоже кричал, горя в светлом пламени, и не отрываясь смотрел на тебя, корчившегося в сияющем кипящем столпе, пока свет не ослепил меня.

Когда угасло сияние и вернулось зрение, я со страхом взглянул туда, где боялся увидеть лишь кучку пепла. Но ты по прежнему стоял там, хотя сейчас я вряд ли узнал бы тебя. Ты был так же красив, но неуловимое мерцание, присущее Его мыслям, ушло, сменившись печатью
обреченности, что легла на совершенные черты. И за спиной у тебя неловко трепыхались большие, черные, бархатные крылья бабочки-махаона.

Прежде чем я успел промолвить хоть слово, солнца погасли у тебя в глазах, облака расступились под тобой, и синеглазый Ангел Рождения повлек тебя туда, где между двумя светами кружилась Земля.

* * *

Видели вы когда-нибудь Время? Время - суровая старуха с морщинами, глубоко врезанными в дубленую кожу лба. Но для нас, Его мыслей, она пляшет канкан на столах вечности, высоко задирая юбки в грязной пене оборок над узловатыми коленками.

Поэтому я не знаю, когда, в какой эпохе, искать мне душу, бывшую ангелом с дивными крыльями цвета крови и стали.

Но поэтому же я могу разыскивать тебя во всех временах. Он следит за мной; но он никогда не сможет подчинить меня своей воле. Я больше не ангел, хотя и ношу по-прежнему это название за неимением лучшего. Я сниму его с себя, лишь когда найду тебя, когда увижу, что у души, исторгнутой мною из кокона тела, черные бархатные крылья махаона; и ты дашь мне новое имя, а я отыщу способ вернуть тебе прежние крылья. Я обещаю это, потому что понял, что значит любить; и я, Ангел Смерти, люблю тебя.