"LEGEND"

Посвящается авангарду колонны, вышедшей после полуночи на трассу Москва─Владивосток. Все действующие, а также большинство бездействующих лиц к ней убежденно принадлежали. С благодарностью:
— Бодхисаттве Каннон;
— Тени за спиной Будды;
— Той, чье имя не называют;
— Крылатым ныне и прежде;
— Бродягам.

Вспоминаю и о тех, кто любил безответно, и о тех, кто в расставанья не верил.
— Желаю (не удачи) дороги без конца
— Желаю (не счастья) понимания
— Желаю (не долгих лет) легкой смерти

Хи Затворник, Гусев Сергей Алексеевич, преподавал труд в средней школе. Что делал товарищ Гусев в свободное от работы время, пока еще никого не интересовало. Но знал Серегу Гусева весь район «Ада» у трех вокзалов. И на вокзалах – знали многие.
Обрывок бредового диалога заставил Затворника остановиться. Зеленщица напирала всей стокилограммовой тушей на – показалось, что мальчишку – нет, все-таки подростка лет пятнадцати. Подросток стоял боком, как-то косо и очень знакомо. Каратэ? Айкидо? Речь шла о месте грузчика. Продавщица отказывала в работе, упирая на то, что вокзальный народ ненадежен, на то, что у парня нет паспорта, на то, что он хлипкий (в молодом человеке росту было меньше, чем в Хи – стало быть, меньше ста пятидесяти сантиметров). Парнишка молчал, молчал, а потом сделал короткий перекат внутрь, каким-то чудом подхватил тетку на руки и поднял. Высоко поднял, на выпрямленные руки. Жестко и резко выдохнул, подержал ношу на руках и опустил. Посмотрел пристально. Затворник, стараясь не смеяться, кусал кулак. Баба похлопала глазами, перевела дух и согласилась, дескать, только неофициально. Затворник смотрел.
Он уже все понял. Он уже слышал эту историю. Неважно, откуда, но не на вокзале же жить, и из Москвы идти некуда.

Потом говорили. Вернее, говорил Затворник, а молодой человек кивал, соглашался жить где угодно, хоть в подвале, хоть в подсобке школы. Да, у него даже было свидетельство о рождении. Но такого свидетельства о рождении никому не покажешь – господи спаси, Ньорай Кураюки!
А в свободное от работы время, в вечерние часы в спортивном зале школы С.А. Гусев проводил занятия – официально по самбо. Разряд у него был. И по самбо тоже. А мальчику по фамилии Кураюки на Окинава дали бы черный пояс, не глядя. И, вероятно, не первый дан.
Говорить с ним было тяжело. Заметный японский акцент, небольшой словарный запас, невыносимо вежливая речь. Аттестат о неполном среднем образовании. Работал Кураюки Ньорай грузчиком в овощном отделе, жил в подсобке школы, иногда ночевал у Затворника, а по вечерам приходил в зал. И работал. Затворник слышал о таком когда-то. Хи, мастер первого дана по каратэ, второго по айкидзюцу, еще времен линдеровской «оттепели» — только слышал о том, что умел Кураюки. Видеть – не доводилось.
Затворник едва не пропустил момент, когда мальчишек стало двое. Второго звали Шурик, он был, как он сам витиевато выразился, абитуриентом технического ВУЗа.
Откровенность за откровенность. «Трудные» подростки и учитель труда, он же преподаватель самбо, он же спелеолог, он же инструктор по пешему туризму. Наверное, они думали, что они ─ сами… Не могли они думать иначе. Они даже, найдя еще одного приятеля, сами полезли в Никитские каменоломни, в путаный лабиринт штреков, и только тогда Хи Затворник понял, что натворил. Он совершил педагогическую ошибку – позволил им самостоятельно определить собственную меру свободы. И они решили, что свободны. Эти ребята уже заболели – и спелеофольклором, и лесом. Боевые искусства просто не обсуждались – додзё равняет всех. Сообразить им, что ли, аттестацию?
Пока Затворник думал, их стало четверо. Любого можно было в принципе поставить сэмпаем. К весне молодых людей было пятеро. Константин, уже пострадавший из-за практики кэндо, объяснил остальным, как соотносятся занятия восточными боевыми искусствами с советским законодательством. Они задумались.

Пятеро вразнобой хлопали на Затворника глазами и объясняли. Точнее, объяснял Шурик – Ньорай кивал, прочие замерли, преданно глядя в пол. «Мы могли бы, если вы не возражаете, проводить наши занятия в подвале, в техничке, неподалеку…» – говорил Шурик. Значит, текст писал Ньорай и согласовывал с остальными. Уж больно строй фраз нерусский. «Мы уже обо всем договорились, если вы, разумеется, не будете против…» Затворник не возражал. Ему самому мешала разница в уровнях между школьниками и пятеркой сэмпаев. Кроме того, Гусев был параноиком, и внимание Комитета по Глубинному Бурению уже холодило ему шею чуть выше уровня воротничка.
На первом же слете авторской песни они подцепили Лена. С этого момента состав компании уже не менялся. Разные. Совсем разные. Наглый циничный Шурик, наполовину еврей, арбатская фарца. Тихий воспитанный Константин, интеллигент в третьем поколении, переводчик с японского – во втором. Молчаливый бабник Олег. Ник – Коля, кажется? – гопник, если бы не спелеология, самый взрослый во всей компании. Меланхоличный Лен, оживавший только с гитарой в руках. Невозможный Ньорай, японец-полукровка, мастер – все-таки мастер, будь он трижды неладен – боевых искусств. Без определенного места жительства.

Они были хорошими ребятами. Они не делали глупостей и не совершали подлостей. Они не претендовали на крутизну и не дрались по подворотням. Они записывались в подземном журнале и не рубили «зеленку». Они не слишком много пили и не слишком много тусовались. Они не курили травы и не пели песен в подъездах. И это не могло кончиться ничем хорошим. И даже их компании – мелкая фарца с Калининского проспекта, начинающие привокзальные шлюшки и привокзальная урла, спелеологический и арбатский народ – не оказывали на них влияния.
Не хватало только, чтобы они по неизвестно откуда взявшейся в КСП традиции порезали руки и объявили братство. Слава богу, этого они не сделали.
Затворник рано радовался. Шестерка позвала его в техничку и попросила, как учителя, свидетельствовать братство на оружии. Как обычно, шутка оказалась слишком серьезной и опасной. На статью хватило бы Костиного композитного посоха. Но были и сюрикены, и парные боевые нунтяку, и две новодельных катаны… и был Ледяной. Так представил свой меч Ньорай. Меч с именем Ледяной был старше и владельца, и Затворника, и айкидо как боевого искусства.
Хи схватился за голову. Хи матерился – впервые при воспитанниках – чтобы не плакать. Хорошие ребята... чем они думали?!
Как выяснилось, об этом они не думали.
Объяснить им, что к чему, стоило Затворнику трех часов беседы и сердечного приступа.
После беседы они перенесли оружие куда-то в схрон. И даже попытались рассказать Затворнику, где схрон находится. Он не стал слушать.

Тринадцатого мая Кураюки Ньорай исполнилось шестнадцать. Костины родители, Шуриковы взрослые друзья, ведущая Олегова девица – все они изрядно потрудились на ниве легализации этого чуда природы. Расписываясь в собственном паспорте, он не удосужился посмотреть, что там написано. В результате воспитанный, но имеющий некоторое представление о японских традициях и именах, Костя смеялся, как ненормальный. Вежливо, интеллигентно и со всхлипами. В паспорте черным по бледно-зеленому значилось – Кураюки Нэйран Сергеевич. Паспорт зачитывали вслух все по очереди. Ньорай бледнел, а Костя, отсмеявшись, мужественно объяснил, что, как он понимает, имя Ньорай было дано как детское и означает амулет бодхисаттвы Каннон, а бред, который получился из этого у паспортистки, достоин только анекдота.

Честная компания доотмечалась до того, что ни на какую вписку (а вписка была в Домодедове) Нэйран не успевал. Возвращаться к трем вокзалам, стучать в магазин, будить дежурного и ночевать в подсобке не хотелось. Так что пошел он, куда глаза глядят, пьяный и с новой фенечкой. Чем-то ему глянулась одна из высоток на Калининском. Ходили слухи, что там открыт чердак. Поэтому он поднялся на последний этаж. Замка на чердачной двери действительно не было  просто чердачную лестницу закрывала решетка. Пролетом ниже громко хлопнула дверь. Внизу явно скандалили. Отчетливые женские вопли: «И не мужик вовсе! На черта мне эти деньги?! Плевать на квартиру! Пидарас!» — перемежались неразборчивыми мужскими фразами. Но на:
— Позвоню на работу!
Мужской голос стал тверже. В нем даже появились стальные нотки:
— Сколько угодно. Но вряд ли у нас станут слушать бред первого триместра. А у тебя мама...
— Не смей трогать мою мать!
Нэйран очень не хотел этого ни слушать, ни слышать. Да вот деваться было некуда.
— Галя, — очень мягко сказал мужчина, — мои личные сложности останутся при мне, а Лешку от суда кто отмажет? И как быть с квартирой Розы Иосифовны?
— Но ты же меня презираешь?!
— Да никого я не презираю, только хватит друг друга морочить. Разойдемся по-людски. На квартиру не претендуешь?
— С ума сошел! Я ж беременна!
— Не от меня, ты в курсе. А платить я буду. 110 вам хватит?
— Чего хватит?!
— 170?
— Да! И пошел на хуй! Больше не увидишь!
Стук каблучков. Вызов лифта.
— Денег возьми на такси! — догнал ее мужик. Приехал лифт. Хлопнула дверь.
Запах дорогих сигарет, и вдруг — озадаченный голос:
— Бля! Ключи-то дома!
Больше Нэйран не выдержал — расхохотался и решил спускаться. На лестничной клетке царил полумрак. Незадачливый муж, на диво элегантный в спортивном костюме, растерянно на него посмотрел:
— И хиппи какие-то черные...
— Я ─ хиппи?
— Какая разница? Дверь ты все равно открыть не можешь...
Нэйран чуть не обиделся. Это он как раз вполне мог, да и замок оказался не особенно сложным.
— Ну, заходи, гостем будешь, — хозяин ничему не удивлялся. — Водка? Вино? Коньяк?
— Коньяк, если можно...
— Настоящий... Ах да! Соколов. Андрей.
— Кураюки. Нэйран.
Андрей включил в прихожей свет и уставился на гостя.

Сколько бы догадок ни строил по поводу хозяина квартиры Нэйран, вряд ли они оказались бы верны. С такими людьми ему еще не доводилось сталкиваться. Потому как работал потомственный офицер Андрей Соколов в здании на площади Дзержинского, а выяснилось это только после маленькой демонстрации, на которой Андрею весьма досталось. После чего началось такое «расскажи» да «покажи», что Нэйран сам себя проклял трижды.
А с утра на работе это самое невесть сколько раз произнесенное "Черный" не шло у него из головы. Кураюки ведь тоже означает "черный снег". Все пророчества не вовремя. Он еще не знал...

Техничку было видно из окна школы. И синеглазку с решетками на окнах было видно из окна школы. И Гусев рванулся было туда… но из окна школы и в самом деле было хорошо видно.
Гусева разрывало на части. Пару недель назад к нему начал приставать некто Дима, Шуриков однокурсник. Гусев Диму послал, внятно объяснив, что секция в школе для младшего подросткового возраста, и по этому критерию он его взять не может. Тогда Дима повис на Шурике и висел долго и упорно… пока его не отпинал Ник. По всей видимости, Дима стукнул, чем занимаются в техничке. А может, и не он. Не все ли равно?
Вот, история наконец закончилась плохо. Парней взяли ровно на тренировке; и соврать, что тренировка была по самбо, у них не получится. Они выходили на улицу по одному, со скованными за спиной руками.
Выпив корвалола, Гусев пошел в учительскую. Ребятам понадобится адвокат… Адвоката надо найти немедленно… надо каким-то образом узнать, куда их повезли… узнать, в чем их обвиняют…
Их так и ни в чем не обвинили. За отсутствием необходимости. Их просто забрили под осенний призыв. Они отправились служить, а связей Затворника не хватило, чтобы узнать – куда именно.
Это было жутко, но все-таки не тюрьма, и у ребят, с их навыками, хватало шансов выжить.