Царь, царевич, король, королевич…

Автор: Серебристый Водолей
Ворнинг: жестокость, изнасилование, инцест. Никаких исторических прототипов данные персонажи не имеют.

Я натягиваю капюшон и выскальзываю в толпу. Обычные люди. Обыватели. Мои подданные. Бедняки, богачи, торговцы, ремесленники, воры, воины, проститутки, нищие…Мой народ.
Я добредаю до площади пешком. День хороший, и у меня на сердце светло. Солнце светит прямо в глаза, но это не раздражает.
Клетка, прикрепленная к столбам, висит в воздухе. Королевская справедливость – перед законом все равны. Человек внутри – мой брат. Принц. Мой любимый. Мятежник, поднявший руку на короля, на брата. Красавец и умница. Образованный, решительный, улыбчивый парень.
Сейчас это просто существо, замотанное в лохмотья. Ободранное, избитое, грязное, окровавленное. Гадкое. Голодное. Полусумасшедшее. Мой возлюбленный.
Я не ощущаю своей власти, когда управляю королевством из кабинета. Я не ощущаю ее, принимая послов и заключая договоры. Я чувствую ее, наблюдая за кормежкой своего истощенного брата. Он ел деликатесы. Он спал на белоснежных мягких простынях, носил мундир, пошитый на заказ. Сейчас он обмотан в рваную рубаху, сделанную из мешковины. У него пролежни и раны. Он жадно лакает бурду, которую подсовывают ему в грязной миске. Это мой брат, и я люблю его.
Я сам виноват в том, что он здесь, посреди враждебной толпы.
Мы выросли вместе, он младше меня всего лишь на четыре года. Мы были друзьями. Братьями. Воспитанные в королевском дворце, в тяжелые времена, мы остались родной кровью.
Я помню вечер, когда он пришел ко мне. Я был уже королем. Двадцатидвухлетний король, который смог навести порядок в стране. А он – восемнадцатилетний принц, забрался ко мне под одеяло и распластался сверху. Я чувствовал его возбуждение, а он мое. Это было неправильно. И поцелуй был неправильным, постыдным, грязным. Мужчины не должны так сжимать друг друга, ласкать. Поэтому я оттолкнул его, отшвырнул, как котенка.
Он не удержался на кровати и полетел на пол. Кажется, тогда он ободрал себе локоть об паркет. В серых глазах сверкала обида, губы кривились от злости и гордости:
-Почему, Владислав, ты же хочешь меня?!!
А я показал ему пальцем на дверь и отвернулся от него. Буквально – перевернулся на бок, накрываясь одеялом. И он ушел. Я думал всю ночь. Я вертелся и не мог уснуть. Если бы я не прогнал его, он бы просыпался в моей постели каждое утро. Если бы я не прогнал его – он разминал бы мне по вечерам устающие плечи и ноющую поясницу. Если бы я не прогнал его – я бы любил его так часто и пылко, как может молодой мужчина. Но я его прогнал.
С этой ночи его поведение изменилось. Я думал, что он избегает меня, потому, что боится посмотреть в глаза. Боится услышать упрек. Он очень горд – мой братик. Но теперь я знаю: он боялся выдать ненависть, что плескалась в его светлых глазах. Он ненавидел меня каждой частичкой души, мечтая о моей смерти. Он спланировал восстание. В мельчайших деталях. Не учел лишь одного – меня любят в народе. Естественно, за ним пошли лишь самые недовольные. И они же его выдали.
А я смотрел на отражение в окне, опершись руками на подоконник. Как его били, как пытали, как насиловали и снова били. Никто не видел моего лица. Я люблю тебя, братик. Его уродовали и ломали. Его рвали на части. А он молчал. Он даже не смотрел на меня. Он не издал ни звука. И я не могу не любить его. Смог бы я выдержать, когда вгоняют иголки под ногти? Когда их вырывают? Когда прижигают кожу? И рассекают хлыстом лицо? Ломают ноги? Я бы смог?
Я люблю тебя, братик.
И я приказал посадить его в клетку на центральной площади. Показательный процесс – даже брат короля получит возмездие за мятеж.
Я прихожу к нему, когда могу. И вижу, как он все вернее впадает в безумие. Ничего, недолго осталось.

Казнь. Страшное слово. Сегодня казнят тех, кто пошел против меня. Петли качаются, их шевелит ветром. Люди перед виселицей – почти неузнаваемы. Избитые. Синие и распухшие. Дворяне. И мой брат.
Я ведь все-таки просвещенный монарх. Поэтому их вешают быстро, без всяких проволочек. Отупевшие от боли, они покорно идут за палачом. Одно за другим тела недолго дергаются и замирают.
Я – актер. Мой брат последний. Я кривлю губы, закрываю ладонями лицо. Шепот по толпе: «Король плачет…плачет его Величество…». Нет, я не плачу, у меня покрасневшие глаза и стиснутые скулы. Я черчу в воздухе крест и шепчу молитвы. Я отворачиваюсь, когда брат дрыгает ногами. И сижу неподвижно с закаменевшим от горя лицом. Смотри, мой народ, у короля тоже есть слабости, он тоже может скорбеть.
Этот спектакль повышает мое влияние. «Справедливый король потерял брата»…Стража выталкивает другую группу заключенных. Это крестьяне, которые пошли за моим младшим, потому, что имели какие-то претензии. Их немного. И я поднимаюсь…
Что бы отпустить их. Если я начну вешать своих крестьян – кто будет следить за полями? «Идите» - говорю я им. – «И в следующий раз приходите к своему королю, а не к его врагам. Возвращайтесь к своим семьям». Толпа ревет от восторга. Ай да я!
Я ухожу, и каждый понимает: я иду оплакивать своего брата.
Моя спальня. Дальний угол. Гобелен – в сторону. Деревянная дверь. Пятьдесят ступенек вниз. Тяжелая дверь, оббитая железом. Каменный мешок – два на два. И мужчина, неподвижно лежащий на полу.
Здесь холодно. Поэтому я морщусь. Ставлю факел в подставку у двери.
-Анджей…
Он такой грязный. И воняет. Зарос бородой, волосы спутаны. Он дороже мне всей моей казны, всего моего королевства.
Я наклоняюсь над ним. Теперь он полностью мой. У него нет имени и прошлого – принца Анджея повесили сегодня днем на площади. У него нет судьбы – я решаю за него все. У него нет сил сопротивляться. У него нет ничего. Он весь принадлежит мне. Мой брат.
Я делаю то, что должен был сделать пять лет назад. Он открывает уставшие глаза, в неверном свете факела они почти черные. Он все понимает, все чувствует. Он прекрасно знает, что я с ним сделаю. Вот только сопротивляться не сможет. Когда я ставлю его на четвереньки, болезненный тихий вздох вырывается из разбитых, пересохших, окровавленных губ. Однако он сам пытается держаться. И когда я натягиваю на себя его бедра, он только тихо плачет. Сильный мой братишка, молча выдержавший пытки и жестокое насилие, плачет, когда я нежно и медленно его имею. Голова свешивается и болтается в такт толчкам. Руки дрожат, а ноги разъезжаются. Я подхватываю его руками за талию.
Господи, как же это хорошо! Как хорошо заниматься любовью в ледяном каменном подвале глубоко под землею со своим едва живым братом! Его нутро создано для меня. Оно снова тесное, как будто не было никого другого и его кишка не была бесстыже вывернута наружу. Он весь мой, и я люблю его.
Кровь густой волной начинает вытекать из его тела. Она кажется темным маслом. Братик тяжело дышит, но ему нравится. Я это чувствую. Он хотел этого. Он по-прежнему хочет меня.
Я падаю на него, но скатываюсь в сторону. От холода каменного пола зубы стучат. Я смотрю на него, а он на меня. Мы смотрим друг другу в глаза. И он молчит. Устал. А я наоборот, как вампир, насосался его последних сил. Я счастлив и восторжен. Я беспечен. И снова энергичен. И жив. Я – жив.
Его искривленная слабая рука прикасается к моему запястью. Брат просит о нежности. Его глаза полны просьбы. Я отодвигаю руку, мне вдруг неприятно прикосновение этих пальцев, где вместо ногтей кровоточащие раны. Но он снова тянется ко мне. И это раздражает. Я поднимаюсь, поправляя одежду. И уходя, как бы нечаянно наступаю на худую ободранную руку. Тихое:
-Аааа… – и грохот захлопнувшейся двери.
Мое сердце обвивает гадина. Она называется – рабовладение. У меня есть раб. А еще она называется - любовь. У меня есть любовник.

Я вспоминаю о брате только на третий день. Работа, работа, работа…Я полон энтузиазма. Я управляю государством. А внутри поет-звенит струна: «У меня есть брат. Я могу трахать его, сколько захочу». Лишь к утру третьего дня, вспоминаю, что теперь никто не кормит его и не дает воды. Меня примораживает к полу от страха. Я несусь через анфилады комнат, уговаривая: «Держись, Анджи, держись…». Хотя это глупо. Никто не выживет.
Свет пятнами скачет по стенам. Отражается синим пламенем от его распахнутых глаз. Медленно-медленно бьется сердце, еле-еле стучит пульс, тихое-тихое дыхание. Братик.
Я преодолеваю все ступеньки за несколько секунд. Бережно укладываю его в мою постель. Пою теплым вином. Но его замерзшие губы не слушаются, тогда я набираю в рот вина и передаю поцелуем. И еще. Его рука, прижатая к телу, раздроблена моим ботинком. Достаточно одного взгляда на распухшую, посиневшую конечность, чтобы понять это.
Я раздеваю его, обмываю теплой губкой.
Он лежит в моей постели, обнаженный. Он лежит там, где его место. Там, где он должен быть. Все могло быть по-другому: он, молодой и красивый, мог бы сонно раскинуться на простынях, томно улыбнуться мне, приглашая. Но я имею то, что имею: израненный калека умирает, пачкая простыни кровью и грязью, поседевшие волосы, изможденное худое лицо, изломанное тело. Братик мой…