О вреде алкоголя.

Новогодняя вечеринка в общаге подошла к концу, который, как известно, наступает рано или поздно всему в этом бренном мире. Да нет, студенты могли бы гудеть еще долго, но водка и сигареты иссякли, жратва вся вышла задолго до, а на отправиться за продолжением банкета во внуковский ресторан ни у кого элементарно не было денег. Леха сидел на кровати, тупо созерцая царящий вокруг разгром. Взгляд зацепился за валяющуюся на столе одинокую змеиную голову (бутылка из-под вьетнамского бальзама, приобретенного кем-то в подарок родным и близким, нагло лежала рядом). «Погуляли», - вяло подумал он.
Сквозь алкогольные пары неотвратимо пробивалось осознание случившейся катастрофы. Сессия завалена на фиг: три пары – это автоматическое отчисление без шансов на пересдачу. Предки ждали его на каникулы, а он сидит вот здесь. Даже представить страшно, как с ними объясняться. Мечтой их жизни было, чтоб любимый единственный сыночек выбился в люди, воплотив их собственные похороненные надежды на получение высшего образования и приличную карьеру – отец так всю жизнь и вкалывал на заводе, а мать работала медсестрой, и они во всем себе отказывали ради обожаемого чада. И чуть от гордости не лопались, когда оно с первого захода поступило в престижный вуз, трындели об этом встречному-поперечному по поводу и без. А чадо, дорвавшись до радостей столичной жизни и избавившись от родительского пригляда, положило на учебу, увлекшись прелестями текущего момента. Теперь пришел момент собирать камни и считать цыплят по осени. Отец, конечно, будет орать и, наверное, даже побьет, а мать разревется, и еще неизвестно, что хуже. А потом они поссорятся между собой, и отец со всей дури хлопнет входной дверью, и вернется пьяный в хлам, и опять ударит маму. А еще потом они оба будут вечно взирать на него с немым укором, вымешать злость за постигшее их великое разочарование и жаловаться, что им стыдно смотреть в глаза знакомым.
Леха просто не мог больше спокойно сидеть на месте. Он поднялся с кровати, не без туда сориентировал тело в пространстве, вышел из комнаты, не озаботившись запереть дверь, на автомате прошагал к предупредительно поджидающему его лифту и нажал кнопку последнего этажа. На удивление, вход на крышу оказался открыт. На свежем воздухе было здорово холодно, но в его нынешнем дерьмовом положении это были такие мелочи… «Вот простужусь и помру, - злорадно подумал он, - так мне, мудаку, и надо».
Нет, возвращаться домой, к предкам, решительно не хотелось. Устроиться на какой-нибудь завод лимитчиком? От этой мысли стало совсем тоскливо – прелести пролетарской жизни Леху как-то не привлекали, он предостаточно наслушался отцовских жалоб на сволочей-мастеров, паршивые условия труда и бесконечные сверхурочные.
Он сел на низкий парапет и глянул вниз. Красиво, блин. Кажется, что отсюда пол-Москвы вино. Во многих окнах горит свет – у людей продолжается веселье. «И вот стою на крыше – я своего достиг», - мелькнула дурацкая мысль. Ага, достиг. Всем сейчас хорошо, один он глубоко несчастен и никому не нужен. Родителям подавай сынулю, которым можно кичиться перед знакомыми и родственниками. Приятели, бухавшие с ним несколько часов подряд, расползлись отсыпаться и даже не вспомнили, как ему, Лехе, сейчас должно быть плохо. Сосед по комнате, вместо того чтоб поддержать друга в минуту душевной невзгоды, бессовестно укатил к родственникам. И ни одной сволочи на свете по настоящему нет до него дела. Лехе стало мучительно себя жалко, дальнейшая жизнь рисовалась в самых мерзопакостных красках. «Я одинок на этом празднике жизни», - подумалось словами из любимой с детства книжки. Внезапно захотелось покончить со всем этим дерьмом немедленно, пустота внизу затягивала и манила.
Не успев толком подумать, что он делает, Леха забрался ногами на парапет и сделал шаг вперед.